Теннесси Уильямс. Ночь игуаны / Tennessee Williams. Night Of The Iguana
Пьеса в трех действиях, перевод З.Гинзбург, 1985. Стихи в переводе П.Мелковой
Санкт-Петербург, изд-во "Азбука", 2004
OCR & spellcheck: Ольга Амелина, декабрь 2004



Как с братом брат, из тьмы могил
Перекликались мы.
Но зарастают мхом уста
И наши имена.

Эмили Дикинсон



ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

М э к с и н  Ф о л к.
П е д р о.
П а н ч о.
П р е п о д о б н ы й  Ш е н н о н.
Х э н к.
Д ж у д и т  Ф е л л о у з.
Г е р р  Ф а р е н к о п ф.
Ф р а у  Ф а р е н к о п ф.
Х и л ь д а.
В о л ь ф г а н г.
Ш а р л о т т а  Г у д е л л.
Х а н н а  Д ж е л к с.
Д ж о н а т а н  К о ф ф и н (дедушка).
Д ж е й к  Л э т т а.



ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ


Действие происходит в Мексике, в Пуэрто-Баррио, летом 1940 года, в маленькой и довольно запущенной гостинице на зеленом склоне горы, у подножия которой протянулся дикий пляж - "caleta". Но тогда Пуэрто-Баррио - еще не тот фешенебельный курорт, каким стал в наши дни. Двадцать лет назад вокруг были только бедные индейские селения, тихий, пустынный пляж и буйные пальмовые чащи - то был действительно один из самых диких и живописных уголков на свете. Крытая веранда отеля "Коста Верде" обрамлена парапетом, огибающим все это весьма ветхое сооружение. Но зрителям виден лишь фасад веранды и одна из боковых ее сторон. Под верандой, слегка возвышающейся над уровнем сцены, кусты с яркими цветами, напоминающими по форме колокольчики, и несколько кактусов - кругом густая листва джунглей. Сбоку тянется вверх высокая кокосовая пальма. Ее ствол весь в зарубках, чтобы легче было лазить сбивать кокосы для ром-коко. На веранду выходят завешенные москитными сетками двери номеров - тесных каморок, разделенных тонкими перегородками. Вечером эти каморки освещаются изнутри, и каждая становится отдельным интерьером. Москитные сетки придают этому слабому внутреннему освещению особую таинственность. От боковой стороны веранды спускается вниз к шоссе и к пляжу через пальмовые заросли тропинка, наполовину скрытая ярко цветущими кустами. На веранде подвешен полотняный гамак, беспорядочно составлены старые кресла, качалки, плетеные стулья.
При поднятии занавеса слышны крики и возгласы группы чем-то возбужденных туристок, только что подъехавших на автобусе к подножию горы, на склоне которой стоит "Коста Верде". Из-за угла веранды появляется хозяйка гостиницы, миссис Мэксин Фолк, пышущая здоровьем, плотная, смуглая женщина лет сорока пяти, в лице ее ненасытная чувственность. В обтягивающих брючках и расстегнутой блузе, она выходит из-за угла веранды в сопровождении мексиканца Педро, стройного, смазливого парня лет двадцати. Он нанят не только для черной работы в отеле, но и для любовных утех хозяйки, Педро заправляет рубашку в брюки, отирает с лица пот, как после тяжелой работы на самом солнцепеке. Увидев человека, поднимающегося вверх по тропинке, Мэксин радостно вскрикивает: "Шеннон!"

Г о л о с  Ш е н н о н а. Привет!
М э к с и н. Ха! (Смеется она странно: будто один раз громко тявкает собака, а затем останавливается, раскрыв рот, - словно тюлень в ожидании, когда ему бросят рыбку.) Моя агентура уже донесла, что вы появились. (Педро.) Anda, hombre, anda! [Сюда, парень, сюда (исп.)] (По мере приближения Шеннона радость ее заметно растет.)

Шеннон появится не сразу и минуту-другую перекликается с ней, оставаясь для зрителя невидимым.

Ха! Мои шпионы успели донести, что на прошлой неделе вы проехали через Сальтильо с целым автобусом женщин. Ха! Сколько же из них не устояло перед вами? Ха!
Ш е н н о н (тяжело дыша, снизу). Дух Цезаря Великого... перестаньте... не кричите.
М э к с и н. Неудивительно, что вы еле ноги волочите. Ха!
Ш е н н о н. Велите парню втащить мой чемодан.
М э к с и н (распоряжается). Pedro! Anda la maleta! Pancho, no seas flojo! Ve y trae el equipaje del senor. [Педро! Бери чемодан! Панчо, что рот разинул! Беги скорей вниз, тащи вещи сеньора! (исп.)]

Панчо - второй мексиканец - выбежал из-за веранды и мчится вниз по тропинке.
Педро с мачете в руках - на пальме, сбивает кокосы для ром-коко.

Ш е н н о н (громко снизу). Фред!.. Эй, Фред!
М э к с и н (сразу посерьезнев). Фреду не услышать вас, Шеннон. (Поднимает сбитый кокос и, приблизив к уху, трясет, определяя, есть ли в нем молоко.)
Ш е н н о н (снизу). А где же Фред? На рыбалке?

Мэксин ударом мачете вскрывает кокос. Рысцой возвращается Панчо с сильнопотрепанным чемоданом Шеннона,
сплошь заклеенным ярлыками отелей всех стран.
Появляется Шеннон. Он в помятом белом полотняном костюме. Обливается потом, тяжело дышит, глаза блуждают. Шеннон - типичный ирландец, лет тридцати пяти. Явно не в себе - то ли чем-то очень взволнован, то ли нервы не в порядке. Он молод, но уже потерпел крушение, и чувствуется, что и в будущем его ждет, по-видимому, еще немало колотушек.

М э к с и н. Ну! Дайте посмотреть на вас!
Ш е н н о н. А что на меня смотреть, лучше оденьтесь.
М э к с и н. Э... У вас такой вид, словно вы здорово развлекались!
Ш е н н о н. Да и по вас не видно, чтобы вы скучали. Подите оденьтесь!
М э к с и н. Черт возьми, я же одета. Не ношу платья в сентябре. Будто сами не знаете!
Ш е н н о н. Ладно... но хоть блузу застегните.
М э к с и н. И давно вы опять взялись за свое, Шеннон?
Ш е н н о н. То есть?
М э к с и н. Запили...
Ш е н н о н. Черт, да у меня просто голова кружится... лихорадка треплет. С утра было больше тридцати девяти.
М э к с и н. Что с вами?
Ш е н н о н. Малярия... малярия... Где Фред?
М э к с и н. Умер.
Ш е н н о н. Вы сказали - умер?
М э к с и н. Да. Фред умер.
Ш е н н о н. От чего?
М э к с и н. Недели две назад поранил руку рыболовным крючком. Загноилась, потом заражение крови, и через два дня - конец. (К Панчо.) Vete! [Иди сюда! (исп.)]
Ш е н н о н. Боже мой!
М э к с и н. Все не могу поверить...
Ш е н н о н. Ну, на неутешную вдову вы мало похожи.
М э к с и н. Фред был стар, дитя мое. Я ведь на десять лет моложе. Мы уже давно с ним не жили...
Ш е н н о н. А какое это имеет значение?
М э к с и н. Прилягте, выпейте ром-коко.
Ш е н н о н. Нет, нет, лучше холодного пива. С этим ром-коко стоит только начать и уже не отстанешь... Значит, Фред умер? А я-то мечтал, как буду лежать в этом гамаке, толковать с Фредом...
М э к с и н. Да, с Фредом уже не потолкуешь, Шеннон... Диабетик с заражением крови, да если еще порядочной больницы нет поблизости, и нескольких дней не протянет.

Снизу гудок автобуса.

Почему ваши дамы не идут сюда? Они вам гудят.
Ш е н н о н. Ну и пусть их гудят, пусть гудят... (Слегка пошатывается.) У меня малярия. (Подходит к тропинке, раздвигает кусты и кричит вниз.) Хэнк! Хэнк! Вытряхивайте их из автобуса, тащите сюда! Скажите, здесь здорово кормят. Скажите, что... (Голос у него срывается. Шатаясь, подходит к веранде и, тяжело дыша, опускается на нижнюю ступеньку.) Самая ужасная группа за все десять лет моей работы гидом. Ради Бога, помогите уломать их. Я не могу, я должен отдохнуть.

Мэксин подает ему пиво.

Спасибо. Посмотрите, выходят они из автобуса?

Мэксин раздвигает кусты, смотрит.

Вышли или все еще сидят эти стервы? Учительницы из женского баптистского колледжа в Техасе! Одиннадцать! Одиннадцать мегер...
М э к с и н. Целая футбольная команда старых дев.
Ш е н н о н. Да, а я вместо мяча. Ну что, вышли?
М э к с и н. Одна. Пошла в кусты.
Ш е н н о н. Ладно, ключ от зажигания у меня. Вот в этом кармане. Без меня им не двинуться с места, разве что пешком.
М э к с и н. Опять гудят.
Ш е н н о н. Фантастика! Эту группу мне нельзя потерять. Я сейчас на испытании. Месяц назад тоже подобралась такая же сволочная компания. Добились моего увольнения. И теперь "Бюро Блейка" дало мне испытательный срок. Если и с этой группой не повезет - меня тут же уволят... О Боже, все еще сидят в автобусе? (С трудом подымается, подходит к тропинке, раздвигает кусты, смотрит вниз и кричит.) Хэнк! Тащите их из автобуса-а-а! Гоните сюда-а-а!..
Г о л о с  Х э н к а (снизу). Они хотят вернуться в го-о-оро-од!
Ш е н н о н. Не выйдет в го-о-оро-од! Уф... Пять лет назад я был гидом у Кука, совершал кругосветные путешествия со специальными группами... Отошедшие от дел финансисты с Уолл-стрит, решившие пожить в свое удовольствие. Мы разъезжали в шикарных машинах - "Пирс-Эрроуз", "Эспано-Суиза"... Ну что, лезут из автобуса?
М э к с и н. Выбиваетесь из сил, Шеннон?
Ш е н н о н. Какое там, уже выбился! Выдохся! (Встает и снова кричит.) Хэнк! Идите сюда! Сию же минуту! Надо обсудить положение. Черт-те что! Фантастика! (Снова садится на ступеньки, обхватив голову руками.)
М э к с и н. Они не выходят из автобуса. Шеннон... все равно ведь вам уже не справиться с этой группой - нервы не те, Шеннон. Да пусть они катят себе дальше, а вы оставайтесь.
Ш е н н о н. Вы же знаете, в каком я положении. Ну, потеряю работу, а дальше что? Мэксин, радость вы моя, да служба у "Блейка" - и так уж предел падения. Выползают они из автобуса? Вышли наконец?
М э к с и н. По тропинке подымается мужчина.
Ш е н н о н. А, Хэнк! Вы должны мне помочь обломать его.
М э к с и н. Угощу ром-коко.
Х э н к (появляется на веранде, ухмыляется). Шеннон, эти леди не желают идти сюда. Придется вам спуститься вниз.
Ш е н н о н. Фантастика! Не пойду. Ведь ключ от зажигания у меня в кармане. И останется там три дня.
Х э н к. Не выйдет, Шеннон. Черт подери, не дадите ключ - они отправятся в город пешком.
Ш е н н о н. И по дороге будут падать, как мухи, от солнечных ударов... Фантастика, совершенная фантастика!.. (Задыхаясь, весь в поту, кладет руку на плечо Хэнка.) Хэнк, я надеюсь на вас. Поможете? При такой трудной группе мне - руководителю, и вам - шоферу надо держаться друг друга, если они ополчатся на нас. Ведь сейчас вопрос стоит, кто кого - двое мужчин или этот выводок мокрых куриц! Понимаете, Хэнк?
Х э н к. Так-то оно так... (Хихикает.) Если бы не эта девчонка... забилась в уголке на заднем сиденье и ревмя ревет. Не знаю, черт побери, было у вас с ней что или не было, только они-то думают, было, потому что она все время глаз не осушает.
Ш е н н о н. Вот что, Хэнк. Плевать мне, что они думают. Там, где гидом Лоренс Шеннон, он один хозяин; только он решает, куда ехать, когда ехать, - весь распорядок путешествия во всех подробностях. Иначе я слагаю с себя ответственность. Поэтому идите и вытащите их из автобуса, пока они там не задохлись. В случае чего тащите их силой и гоните сюда. Слышите? И не спорьте со мной. Миссис Фолк, дорогая! Дайте Хэнку рекламный образец меню вашего ресторана, пусть покажет этим дамам. Здесь у нее такой повар-китаец, глазам своим не поверите, когда увидите меню. В Шанхае был шефом в лучшем клубе. Я его уговорил перейти к ней сюда. К тому же фанатик европейской кухни... Хотите - бефстроганов, хотите - любые блюда французской кухни. Миссис Фолк, дорогая, вручите ему одно из ваших неописуемых меню.

Передавая Хэнку листок, Мэксин посмеивается, словно она участвует в забавном розыгрыше.

Спасибо. Вот, ступайте к ним, покажите им это сказочное меню, опишите вид с горы...

Хэнк берет меню, ухмыляясь и покачивая головой.

Выпейте холодного пива и...
Х э н к. Лучше бы вам самому к ним спуститься.
Ш е н н о н. Я не сойду с этой веранды еще по крайней мере двое суток. А это что еще? Живой гротеск в манере Иеронима Босха?

Неожиданно, словно в дурном сне, появляется семейка Фаренкопф - немцы, живущие в отеле. Они огибают веранду и идут к тропинке, ведущей на пляж. Их костюмы отвечают требованиям приличия лишь в минимальной степени. Розово-золотистые барочные купидоны разных габаритов - их роскошные телеса так и просятся на полотна Рубенса. Хильда, новобрачная, появляется верхом на большой резиновой надутой лошадке. Глаза ее сверкают, на устах - восторженная улыбка. "Но, но, лошадка!" - кричит она, галопируя в сопровождении своего юного мужа, Вольфганга, этакого вагнеровского тенора. За ними ее папаша, герр Фаренкопф, владелец танкового завода во Франкфурте. В руках портативный коротковолновый приемник, из которого несется треск и гортанный голос немецкого диктора, передающего репортаж о битве за Англию. За ним маменька, фрау Фаренкопф, - здоровенная, жирнющая, с полной сумкой снеди для пикника на пляже. Немцы хором запевают нацистский марш.

А-а, и тут нацисты! И чего это их столько нанесло сюда в последнее время?
М э к с и н. Мексика, дорогой мой, - это парадная дверь в Южную Америку и черный ход в Штаты - вот почему.
Ш е н н о н. Ага, а теперь, когда Фреда не стало, вы устраиваетесь швейцаром у этих дверей?

Мэксин подсаживается к нему в гамак.

Уходите, пока вы мне кости не сломали. Если уж пришла охота крушить, накололи бы мне лучше льду, приложить к голове.

Мэксин вынимает кусочек льда из своего стакана и водит им по лбу Шеннона.

О Господи...
М э к с и н (усмехаясь). Ха! Значит, спутались с цыпленочком, Шеннон, а старые куры заквохтали.
Ш е н н о н. Сама напросилась, правду говорю. Но ей еще нет и семнадцати, только через месяц исполнится. Так что все оборачивается серьезно, и даже очень. Девочка оказалась скороспелкой не только в делах любовных - она еще и вундеркинд, музыкальное чудо.
М э к с и н. При чем тут музыка?
Ш е н н о н. А при том, что она путешествует под крылышком, вернее, под конвоем своей проклятой учительницы пения, которая даже в автобусе устраивает хоровые спевки. О Боже ты мой! Удивляюсь, как это они и сейчас не голосят хором. Верно, совсем уж задохлись в автобусе, а то бы завели елейными голосками что-нибудь трогательное и благонравное... О Боже!..

Мэксин посмеивается.

Каждый вечер, как отужинают да выложат мне все свои жалобы - и еда-то им плоха, и чего-то, по расчетам учительницы математики, им недодали, - да еще нескольких дам, ходивших обследовать кухню, успеет вырвать, начинается концерт. Наша канарейка - эта самая девчонка - открывает клюв, и пошло: песенки Кэрри Джекобса Бонда, песенки Этелберта Невина. Представляете, Мэксин, после целого дня адских мук - к примеру, трижды подряд спустит шина или обнаружится течь в радиаторе, как было на Тьерра Кальенте... (Воспоминания словно прибавили ему сил, и он медленно приподымается в гамаке.) А раз вечером пришлось под проливным дождем ползти в гору с риском для жизни на крутых поворотах над пропастью... а под сиденьем у шофера - учтите! - стоял, как полагали мои училочки, термос с холодной водой, но мне-то было доподлинно известно: там была холодная текила... и вот после того, как еще один такой восхитительный денек, казалось, уже позади, наш вундеркинд, мисс Шарлотта Гуделл, сразу после ужина, чтоб я не успел удрать, начинает душераздирающую и нестерпимую для человеческого уха песенку Кэрри Джекобса Бонда "Конец прекраснейшего дня". И самое страшное - ни тени юмора!
М э к с и н. Ха!
Ш е н н о н. Вам-то, конечно, "ха!". Да, забыл еще - накануне... нет, за день до того, в Чильпансинго у нас вышли из строя тормоза. И вот - надо же! - в отеле, где мы застряли на ночь, нашелся старый рояль, который не открывали, должно быть, с тех пор, как убили императора Максимилиана. Так эта техасская канарейка раскрывает клюв и щебечет: "Я люблю вас всей душой". А сама уставилась на меня, да еще с ужимками такими... вся так и млела, пока ее конвоир, эта чертова учительница пения - сто лошадиных сил, - не хлопнула крышкой рояля и не потащила ее из гостиной. Но ее тащат, а наша мисс канарейка опять раскрыла клюв и вопит: "Ларри, Ларри, я люблю вас всей душой!" А ночью вхожу к себе в комнату и обнаруживаю, что я там не один.
М э к с и н. К вам вселился вундеркинд?
Ш е н н о н. Ко мне вселился призрак!.. Вселился в душную комнатенку с одной кроватью не шире гладильной доски и такой же жесткой. И призрак уже там - потел и улыбался мне.
М э к с и н (усмехаясь). А, призрак! Значит, за вами опять гоняются призраки?
Ш е н н о н. Совершенно верно, дорогая, - единственно, кто вышел со мной из автобуса.
М э к с и н. И сейчас он уже здесь?
Ш е н н о н. Неподалеку.
М э к с и н. Где? На веранде?
Ш е н н о н. Скорее, притаился за верандой. Где-нибудь поблизости, но он вроде индейцев сиу, которые до захода солнца не нападают. Послезакатный призрак. (Услышав долгий, настойчивый гудок автобуса. вылезает из гамака.)
М э к с и н.
У меня есть крошка-тень,
Точный мой портрет.
Одного я не пойму -
Есть в ней прок иль нет.
Мой двойник, она за мной
Ходит по пятам.
Чуть хочу нырнуть в кровать.
А она уж там.
Ш е н н о н. Истинная правда. Вместе со мной прыгает в постель.
М э к с и н. Когда спите один или...
Ш е н н о н. Да я уже три ночи не спал.
М э к с и н. Ну, сегодня отоспишься, мальчик.

Снова гудок.

Ш е н н о н (опасливо поглядывает вниз). Сколько нужно времени, чтобы выпарить целый педагогический совет баптистского колледжа из автобуса, который остановился на самом солнцепеке при сорока градусах в тени?!
М э к с и н. Вон, выползают.
Ш е н н о н. Так... Значит, в этом раунде я победил. Что они там делают? Вам не видно?
М э к с и н. Окружили вашего приятеля Хэнка.
Ш е н н о н. И рвут на куски?
М э к с и н. Одна здорово залепила ему, и он забился в автобус. А она сюда подымается.
Ш е н н о н. О тень Великого Цезаря! Наверное, эта сволочь - учительница пения.
Г о л о с  м и с с  Ф е л л о у з (пронзительно). Шеннон! Шеннон!
Ш е н н о н. Ради Бога, помогите мне справиться с ней.
М э к с и н. Вы же знаете, мальчик, не выдам. Но почему бы вам не перестать гоняться за малолетками и не проявить побольше здорового интереса к взрослым женщинам?
Г о л о с  м и с с  Ф е л л о у з (пронзительно). Шеннон!
Ш е н н о н (кричит вниз). Подымайтесь сюда, мисс Феллоуз. Я уже все устроил. (К Мэксин.) О Боже, она прет в гору, как разъяренный бык!

Мисс Феллоуз продирается сквозь заросли по тропинке.

Мисс Феллоуз, никогда этого не делайте! Летом в тропиках, да еще во время полнолуния, нельзя подыматься в гору, словно вы ведете в атаку кавалерийский полк на совершенно неприступный...
М и с с  Ф е л л о у з (тяжело дыша, в ярости). Мне не нужны ни ваши предостережения, ни ваши советы! Мне нужен ключ от машины!
Ш е н н о н. Миссис Фолк, разрешите вам пред-ставить - мисс Джудит Феллоуз.
М и с с  Ф е л л о у з. Этот человек вошел с вами в сделку?
М э к с и н. Я не понимаю, о чем вы...
М и с с  Ф е л л о у з. Работает у вас на процентах?
М э к с и н. А зачем мне платить проценты? Мне и так приходится больше отказывать туристам, чем...
М и с с  Ф е л л о у з (прерывая ее). Но это не "Эмбос Мундус". А в проспекте сказано, что в Пуэрто-Баррио мы должны остановиться в "Эмбос Мундос", в центре города.
Ш е н н о н. Да, на площади. Вот вы расскажите ей насчет этой площади.
М э к с и н. А что насчет площади?
Ш е н н о н. Расскажите, какая там жарища, шум, какая там вонь и сколько мух. Бродячие собаки дохнут прямо на...
М и с с  Ф е л л о у з. А здесь, по-вашему, лучше?
Ш е н н о н. Вид с этой веранды не хуже, а по-моему, даже лучше, чем вид с пика Виктории в Гонконге или с верхней террасы дворца самого султана в...
М и с с  Ф е л л о у з (перебивая). Мне нужен вид чистой кровати, ванны, которая работает, и пищи, которую можно есть и переварить и которая не заражена всякими...
Шеннон. Мисс Феллоуз!
Мисс Феллоуз. Уберите руку с моего плеча!
Шеннон. Только взгляните на это меню. Повар - китаец, вывезенный мной из Шанхая! В позапрошлом, то есть в одна тысяча девятьсот тридцать восьмом году он был шефом в Королевском колониальном клубе в...
М и с с  Ф е л л о у з (перебивая). Есть телефон?
М э к с и н. Конечно, в моем кабинете.
М и с с  Ф е л л о у з. Я хочу позвонить. Где ваш кабинет?
М э к с и н (к Панчо). Llevala al telefono! [Проводи к телефону! (исп.)]

Мисс Феллоуз с сопровождении Панчо направляется в кабинет.
Безнадежно вздыхая, Шеннон прислонился к стене веранды.

Ха!
Ш е н н о н. Зачем вам понадобилось...
М э к с и н. Что?
Ш е н н о н. Выйти в таком виде! Вам смешно, а мне...
М э к с и н. В каком виде? Чем я вам не понравилась?
Ш е н н о н. Говорил вам - застегните блузу. Или так гордитесь своим бюстом, что вам жаль застегнуть пуговицу? Подите к телефону, послушайте - неужели она в самом деле звонит "Блейку" и добивается моего увольнения?
М э к с и н. Пусть лучше не пробует, пока не заплатит за вызов. (Уходит в кабинет.)

У нижних ступенек веранды появляется мисс Ханна Джелкс.
Шеннон отворачивается к стене и с коротким всхлипом ударяет по ней кулаком.

Х а н н а (в изумлении останавливается). Простите.

Шеннон озадаченно смотрит на нее. Она выглядит необычно, в ней есть что-то не от мира сего, почти призрачное. Словно ожившая средневековая статуя святой из готического собора. На вид ей можно дать и тридцать лет, и все сорок.
Ханна - воплощенная женственность и вместе с тем кажется словно бесполой и без возраста.
На ней пестрое бумажное платье, на плече висит большая сумка.

Х а н н а. Это отель "Коста Верде"?
Ш е н н о н (сразу успокаиваясь). Да. Он самый.
Х а н н а. А вы... не управляющий?
Ш е н н о н. Хозяйка сейчас вернется.
Х а н н а. Благодарю вас. Не знаете, не найдется здесь два свободных номера - для меня и для моего дедушки? Он в такси, ждет внизу, на дороге. Я не хотела везти его в гору, пока не узнаю, есть ли комнаты?
Ш е н н о н. В такое время, не в сезон, здесь много свободных комнат.
Х а н н а. Чудесно! Просто замечательно! Пойду высажу его из такси.
Ш е н н о н. Может, вам помочь?
Х а н н а. Нет, благодарю вас. Прекрасно справимся сами. (Приветливо кивает ему и уходит по тропинке через заросли.)

Шеннон ложится в гамак, вытягивается. Падает кокос, вдали прокричал попугай. На веранде появляется Мэксин.

Ш е н н о н. Ну что она, позвонила?
М э к с и н. Вызывала техасского судью. Из Блоуинг Рок. И готова оплатить вызов.
Ш е н н о н. Значит, хлопочет о моем увольнении. И шьет мне дело о совращении, наказуемом законом.
М э к с и н. Что значит "наказуемое законом"? Никогда не могла понять.
Ш е н н о н. Это тот случай, когда девушка моложе двадцати совращает мужчину.

Мэксин хихикает.

Ничего смешного, дорогая моя Мэксин.
М э к с и н. И на что вам нужны такие зеленые, или, вернее, почему вы вбили себе в голову, что они вам нужны?
Ш е н н о н. Да никакие мне не нужны... независимо от возраста.
М э к с и н. Зачем же тогда путаться с ними?

Он не отвечает.

А, Шеннон?
Ш е н н о н. Нужна же хоть какая-нибудь человеческая близость, милая Мэксин.
М э к с и н. Какой у вас размер ботинок?
Ш е н н о н. Не понимаю, к чему вы клоните.
М э к с и н. Башмаки у вас прохудились, а если не ошибаюсь, запасных вы с собой в поездку не берете. После Фреда осталась пара хороших ботинок, у вас, кажется, один размер.
Ш е н н о н. Я любил старину Фреда, но не хочу залезать в его башмаки, дорогая.
М э к с и н (снимая с Шеннона поношенные полуботинки). Да у вас и носки рваные. Фредовы носки будут вам как раз впору. (Расстегивает ворот его рубашки.) О, вы, я вижу, надели свой золотой крест? Плохой признак - опять подумываете о возвращении в церковь?
Ш е н н о н. Да, Мэксин, это мой последний тур. Сегодня утром я написал своему старому епископу. Полное покаяние, полная капитуляция.
М э к с и н (вынимая конверт из влажного кармана его рубашки). Если речь идет об этом письме, то старик не сможет его прочесть, пусть вы его на этот раз и пошлете, - так оно пропотело на вас. (Проходит за угол веранды.)

По тропинке, утирая пот с лица, поднимается Хэнк. При виде развалившегося в гамаке Шеннона начинает злиться.

Х э н к. Может, вытащите свой зад из гамака?
Ш е н н о н. Ни за что.
Х э н к. Шеннон, живо вон из гамака! (Дает Шеннону пинка под зад.)
Ш е н н о н. Хэнк, если вы не справляетесь в тяжелой обстановке, значит, вы занимаете свое место не по праву. Я вам дал определенные указания. И очень простые. Надо было вытащить их из автобуса и...

Появляется Мэксин с кружкой горячей воды, бритвенным прибором и полотенцем.

Х э н к (снова поддав Шеннону, на этот раз больнее). Шеннон, вон из гамака.
Ш е н н о н (предупреждая). Хватит, Хэнк! Немного фамильярности - куда ни шло, но вы заходите слишком далеко.

Мэксин начинает намыливать ему лицо.

Что это вы?
М э к с и н. Вам что, не приходилось бриться и стричься у парикмахерши?
Х э н к. Девочка в истерике.
М э к с и н. Не дергайтесь, Шеннон.
Ш е н н о н. Хэнк, истерия - нормальное явление. Все женщины - истерички, натура такая. Опасное оружие в руках женщины, и только тот мужчина достоин называться мужчиной, которого истерикой не проймешь. Вы хотите заставить меня поверить, что у вас кишка тонка? Если так, я не смогу...
М э к с и н. Не дергайтесь!
Ш е н н о н. Я и не дергаюсь. (Хэнку.) ...взять вас с собой в следующую поездку. Поэтому идите и...
Х э н к. Вы хотите, чтобы я пошел к ним и доложил, что вы здесь прохлаждаетесь в гамаке, пока на вас наводят красоту?
М э к с и н. Скажите, что преподобный Ларри возвращается в лоно церкви, так что они могут проваливать в свой Техас.
Х э н к. Пивка бы мне.
М э к с и н. Угощайтесь на здоровье. Холодильник у меня в кабинете. (Указывает ему, куда пройти.)
Ш е н н о н (после ухода Хэнка). Как ужасно, Мэксин, - самому в пору волком взвыть, а ты и тут должен морочить людям голову. Мэксин! Вы меня порезали!
М э к с и н. Вы все время вертитесь.
Ш е н н о н. Подровняйте немножко бороду, и ладно.
М э к с и н. Сама знаю. Беби, поплаваем сегодня ночью? Даже если море будет неспокойно, а?
Ш е н н о н. О Боже...
М э к с и н. Эти мальчишки-мексиканцы... как они плавают ночью! Ха! Я их приметила, когда они ныряли с балконов отеля "Кебрада" с высоты в двести футов. Но их оттуда выгнали за то, что они слишком уж угождали гостьям. Тут-то мне и удалось их заполучить.
Ш е н н о н. Узнаю вас - нигде своего не упустите. Вцепились в жизнь мертвой хваткой.
М э к с и н. А какой еще хваткой в нее вцепляться - живой? Этого никто не умеет... разве что Фред умел... (Кричит: "Фред!"... Далекое эхо на соседних холмах еле слышно отвечает ей.) А теперь одно только эхо откликается, когда его позовешь... (Освежает Шеннону лицо лосьоном.) Милый старый Фред - он всегда оставался для меня загадкой. Так был кроток, так на все глаза закрывал. Даже зло брало. Мужчина и женщина должны вечно подхлестывать друг друга - понимаете, о чем я говорю? Я наняла этих мальчишек-пловцов еще за полгода до смерти Фреда, а он... думаете, обратил внимание? Задело его хоть столечко, когда я начала с ними плавать по ночам? Ничуть... уйдет себе на рыбалку... на всю ночь... А утром просыпаешься - опять собирается на рыбалку. А ведь, бывало, поймает рыбину и тут же обратно в море отпускает.

Возвращается Хэнк, садится на ступеньки и пьет пиво.

Ш е н н о н. Загадка старого Фреда проста: тихий и достойный был человек - вот и вся его загадка... Скажите-ка своим пловцам полуночным, пусть выгребут из автобуса барахло моих туристок, да поживей, пока эта учительница пения треплется там по телефону и не может вмешаться.
М э к с и н (кричит вниз). Педро! Панчо! Muchachos! Trae las maletas al anexo! Pronto! [Ребята! Тащите-ка багаж в пристройку! Да поживей! (исп.)]

Педро и Панчо кидаются по тропинке.

(Усаживается в гамак, прижимаясь к Шеннону.) Я помещу вас у себя под боком, в бывшей комнате Фреда.
Ш е н н о н. Хотите, чтоб я влез не только в его носки и башмаки, но и в его комнату, рядом с вашей? (Неодобрительно смотрит на Мэксин. Понимая, что у нее на уме, и скептически посмеиваясь, снова развалился в гамаке.) Ну нет, дорогая... Конечно, я все время мечтал, как сяду в гамак на этой веранде, посреди пальмовых чащ, над тихой морской бухтой... Только это и давало мне силы в теперешней поездке и поддерживало в мыслях о возвращении... к истинному призванию...
М э к с и н. Ха! Так у вас все-таки случаются проблески, когда вы способны сообразить, что прихожане ходят в церковь не ради безбожных проповедей?
Ш е н н о н. Черт бы вас побрал, да я ни разу в жизни не произнес безбожной проповеди...

Из-за угла веранды появляется мисс Феллоуз; она устремляется к Шеннону и Мэксин - та выскакивает из гамака.

М и с с  Ф е л л о у з. Я уже позвонила. Счет за разговор мне переведут в Техас.

Мэксин пожимает плечами и отходит в сторону. Мисс Феллоуз выходит на середину веранды.

Ш е н н о н (сидя в гамаке). Извините, мисс Феллоуз, я не встаю, но мне... Присядьте, пожалуйста, на минутку - хочу вам признаться кое в чем.
М и с с  Ф е л л о у з. Интересно, в чем же?
Ш е н н о н. У каждого может наступить в жизни такой момент. Я потерпел аварию, но...
М и с с  Ф е л л о у з. А как это возместится нам?
Ш е н н о н. Я что-то не совсем понимаю вас, мисс Феллоуз. (Садится прямо и смотрит на нее, кротко, смущенно, явно рассчитывая смягчить наконец это каменное сердце.) Я открываю вам душу, сознаюсь, что дошел до точки, натянул лямку, что называется, до отказа, а вы: "А как это возместится нам?"! Не надо, мисс Феллоуз, прошу вас. Не заставляйте меня поверить, будто взрослый, разумный человек может требовать с ближнего еще и каких-то возмещений, когда ближний и без того дошел до точки и нет ему дальше ходу, как он ни рвется... как ни тщится доказать, что все ему нипочем. Не надо... не надо... это бы...
М и с с  Ф е л л о у з. Что? Договаривайте..
Ш е н н о н. ...поколебало, если не совсем разрушило во мне и без того некрепкую веру в то, что человек от рождения добр.
М э к с и н (появляясь на веранде с носками Фреда). Ха!
М и с с  Ф е л л о у з. И вы еще смеете спокойненько сидеть тут, вернее сказать, лежать, да, да - валяться и разглагольствовать о...
М э к с и н. Ха!
М и с с  Ф е л л о у з. ...о человеческой доброте! А сами понятия не имеете даже об элементарнейшей пристойности. Ну и лежите здесь, валяйтесь. А мы едем!
Ш е н н о н (поднимается с гамака). Мисс Феллоуз, по-моему, руковожу группой все-таки я, а не вы.
М и с с  Ф е л л о у з. Вы?! Да вы только что сами признали, что не годитесь для такой работы.
М э к с и н. Ха!
Ш е н н о н. Мэксин, может быть, вы...
М и с с  Ф е л л о у з (холодно прерывая его в праведном гневе). Вот что, Шеннон. Мы, девушки, работали как каторжные, трудились весь год в поте лица ради этой поездки в Мексику, а поездка оказалась сплошным надувательством.
Ш е н н о н (про себя). Фантастика!
М и с с  Ф е л л о у з. Да, сплошным надувательством! Вы не придерживались ни расписания, указанного в проспекте, ни разрекламированного там маршрута. И нам не важно, кто кого водит за нос: ваша фирма нас или вы фирму, - я уже пустила в ход все свои связи и не остановлюсь ни перед чем.
Ш е н н о н. О мисс Феллоуз, да разве нам обоим не ясно, что все эти истерические выходки, которые джентльмену по рождению и по воспитанию и не пристало бы выслушивать, в данном случае просто несостоятельны и вызваны совсем не теми тривиальными причинами, на которые вы ссылаетесь. Так не лучше ли сразу назвать истинную причину...
М и с с  Ф е л л о у з. Причину чего?

Показывается Шарлотта.

Ш е н н о н. Вашей ярости, мисс Феллоуз. Вашей...
М и с с  Ф е л л о у з. Шарлотта. Иди вниз к автобусу!
Ш а р л о т т а. Джуди, они там...
М и с с  Ф е л л о у з. Что тебе сказано! Сейчас же вниз!

Шарлотта повинуется, как вышколенная собачонка. Мисс Феллоуз снова устремляется к Шеннону,
который, подойдя к ней ближе, примирительно опускает руку ей на плечо.

М и с с  Ф е л л о у з. Руки прочь!
М э к с и н. Ха!
Ш е н н о н. Фантастика! Ну, мисс Феллоуз, погорячились, и хватит, а? Пожалуйста! А теперь я в самом деле прошу вас разрешить дамам подняться сюда, чтобы убедиться, как здесь удобно, и сравнить это с тем, что они видели в городе. Мисс Феллоуз, ведь еще есть на свете уголки, полные очарования, а в других местах одна скучища да убогая имитация модных техасских мотелей.

Но мисс Феллоуз бросается к тропинке посмотреть, послушалась ли ее Шарлотта. Шеннон идет следом, все еще надеясь умилостивить ее. Мэксин еще раз произносит свое "ха!" и, когда Шеннон проходит мимо, хочет ласково погладить его, но он отбрасывает ее руку, продолжая взывать к мисс Феллоуз.

М и с с  Ф е л л о у з. Я, кстати, заглянула в номера: по сравнению с ними самые захудалые меблирашки - апартаменты у "Ритца".
Ш е н н о н. Мисс Феллоуз, я служу у "Блейка" и потому не вправе сказать вам со всей откровенностью, как неточен их рекламный проспект. Да они попросту и Мексики-то не знают толком. А я знаю. Так же доподлинно, как и другие пять континентов на...
М и с с  Ф е л л о у з. Мексика - континент? Вы что, не учили географии?
Ш е н н о н. У меня степень доктора богословия, которую я получил в Сьюэни, география же за последние десять лет стала моей специальностью, дорогая моя мисс Феллоуз. Назовите-ка мне туристическое агентство, в котором бы я не работал. Не сможете! А сейчас я работаю у "Блейка" только потому...
М и с с  Ф е л л о у з. Потому что вам жизнь не в жизнь без невинных несовершеннолетних девчонок.
Ш е н н о н. Ну, ну, мисс Феллоуз... (Снова касается ее плеча.)
М и с с  Ф е л л о у з. Уберите руку!
Ш е н н о н. Я уже давно замечаю, что вы почему-то сердитесь и в плохом настроении, но...
М и с с  Ф е л л о у з. О, так вам кажется, что одна я в плохом настроении?! А по-вашему, колесить в этом душном автобусе по проселкам, да с горы на гору, пока всю душу не вытрясет...
Ш е н н о н. Мне одно ясно: вы - заводила этого бунта.
М и с с  Ф е л л о у з. Вся группа больна дизентерией.
Ш е н н о н. Ну, уж это не моя вина.
М и с с  Ф е л л о у з. Именно ваша!
Ш е н н о н. Еще до въезда в Мексику, в Нью-Ларедо, на границе, я собрал вас и роздал отпечатанные на гектографе инструкции, в которых сказано, что можно есть и чего нельзя, что можно пить и что не рекомендуется...
М и с с  Ф е л л о у з. Дело не в том, что мы ели, а где нас кормили.
Ш е н н о н (качая головой, как метроном). Это у них не дизентерия.
М и с с  Ф е л л о у з. Но это результат питания в таких заведениях, которые без всяких разговоров закрыла бы любая санитарная комиссия...
Ш е н н о н. Минуточку...
М и с с  Ф е л л о у з. ...за несоблюдение элементарных правил гигиены.
Ш е н н о н. Да это не дизентерия, не амебное заражение, а самый обыкновенный...
М э к с и н. "Месть Монтесумы"! Вот как мы это называем.
Ш е н н о н. Я ведь раздавал пилюли, снабжал вас микстурой, поскольку знал наперед, что ваши дамы скорей выберут "Месть Монтесумы", чем потратят пять сентаво на минеральную воду в бутылках.
М и с с  Ф е л л о у з. Вы сбывали ваши пилюли с прибылью в пятьдесят центов с пузырька!
М э к с и н. Ха-ха! (Ударом мачете раскрывает кокос и приготавливает ром-коко.)
Ш е н н о н. Знаете, мисс Феллоуз, шутки шутками, но такие обвинения...
М и с с  Ф е л л о у з. Я справилась о цене в аптеке, я вас давно подозревала.
Ш е н н о н. Мисс Феллоуз, я - джентльмен и не позволю оскорблять себя. Имейте в виду: я не потерплю таких оскорблений даже от члена своей группы. И мне кажется, мисс Феллоуз, вы не должны еще забывать, что разговариваете с лицом, посвященным в сан.
М и с с  Ф е л л о у з. С расстригой, выдающим себя за священника!
М э к с и н. Может, выпьете ром-коко? Для гостей - бесплатно. (Не услышав ответа, пожимает плечами и выпивает ром-коко сама.)
Ш е н н о н. Мисс Феллоуз, в каждой партии найдется недовольный, которому все не так, как ни старайся сделать поездку... более интересной, не стандартной, придать ей нечто своеобразное, какой-то особый "штрих Шеннона".
М и с с  Ф е л л о у з. Жулика... Попа-расстриги!
Ш е н н о н. Мисс Феллоуз, не надо, не надо, не надо... Уймитесь! (Он близок к истерике. Выкрикивает что-то нечленораздельное, потрясает кулаками, мечется по веранде и, пытаясь перевести дух, прислоняется к столбу.) Не надо... не унижайте... человеческой... гордости!
Ж е н с к и й  г о л о с (снизу). Джуди?! Они уносят багаж!
М и с с  Ф е л л о у з (кричит). Девушки! Девушки! Держите чемоданы! Не давайте уносить наши вещи в эту мусорную яму!
Ж е н с к и й  г о л о с. Джуди! Нам с ними не справиться!
М э к с и н. Эти парни понимают только по-испански.
М и с с  Ф е л л о у з (Мэксин, в ярости). Будьте любезны приказать им отнести наш багаж в автобус. (Кричит вниз.) Девушки! Держите свои вещи! Не давайте уносить их! Мы поедем обратно в А-ка-пуль-ко! Слышите?
Ж е н с к и й  г о л о с (внизу). Джуди, девушки хотят сначала поплавать.
М и с с  Ф е л л о у з. Иду! (Бежит вниз, на ходу кричит мексиканцам.) Эй вы! Мальчики! Muchachos! Несите вещи вниз!

Вскоре крики замирают. Шеннон, вконец расстроенный, ходит по веранде.

М э к с и н (качая головой). Шеннон, отдайте ключ, и пусть убираются.
Ш е н н о н. А я?
М э к с и н. Останетесь здесь.
Ш е н н о н. В спальне Фреда?! Ну да, конечно, в спальне покойного Фреда.
М э к с и н. Может обернуться и хуже.
Ш е н н о н. Хуже? Ну что ж, пусть... Пусть хуже!.. Пусть!
М э к с и н. Ну, ну, малыш...
Ш е н н о н. Если может быть еще хуже - пускай. (Цепляясь за перила лестницы, смотрит широко открытыми, потерянными глазами. Грудь бурно вздымается, как у бегуна после длинной дистанции. Он весь в поту.)
М э к с и н. Давайте-ка ключ от машины. Я отнесу его шоферу, а вы пока выкупаетесь, беби, отдохнете, выпьете ром-коко.

Шеннон неуверенно качает головой. Из пальмовой чащи слышатся резкие крики птиц. На тропинке голоса.

Г о л о с  Х а н н ы. Дедушка, ты потерял свои темные очки?
Г о л о с  д е д у ш к и. Нет. Я их снял. Солнца-то нет.

На тропинке появляется Ханна, она везет дедушку в кресле на колесах. Дед очень стар, но у него могучий голос, и потому всегда кажется, что он кричит что-то очень важное. Дедушка - поэт и актер. В нем чувствуется гордость, которую он всюду несет как знамя. Его белый полотняный костюм безупречен; столь же выдержаны в стиле, как и черный шнурок галстука, - черная трость с золотым набалдашником и густая белая поэтическая грива.

Д е д у ш к а. С какой стороны море?
Х а н н а. Море внизу, под горой, дедушка.

Дед оборачивается, прикрывая глаза рукой.

Отсюда его не видно.

Старик глух, и Ханне приходится кричать.

Д е д у ш к а. Но я уже чувствую запах моря.

Ветерок пробегает по листве джунглей.

Колыбель жизни! (Тоже кричит.) Жизнь ведь началась в море.
М э к с и н. Тоже из вашей группы?
Ш е н н о н. Нет.
М э к с и н. Парочка тронутых.
Ш е н н о н. Тише! (Пристально смотрит на Ханну и деда, и, кажется, один их вид действует на него гипнотически, снимая напряжение.)

Старик подслеповато поглядывает вниз, а Ханна с надеждой смотрит на веранду - человек гордый,
она, если уж просит, верит, что люди отзовутся.

Х а н н а. Здравствуйте.
М э к с и н. Привет.
Х а н н а. Вам не доводилось везти человека вот так, в кресле, в гору, сквозь заросли?
М э к с и н. Нет, я не повезла бы даже и под гору.
Х а н н а. Но теперь, когда это уже позади, я не жалею. Какой вид для художника! (Тяжело дыша, осматривается вокруг, ищет в сумке носовой платок, чувствуя, что лицо ее горит и все в поту.) Мне говорили в городе, что здесь идеальное место для художника, и надо сказать, так оно и есть.
Ш е н н о н. У вас на лбу царапина.
Х а н н а. А, так я и знала...
Ш е н н о н. Надо смазать йодом.
Х а н н а. Благодарю вас, потом.
М э к с и н. Что вам угодно?
Х а н н а. Я бы хотела видеть хозяина.
М э к с и н. Это я.
Х а н н а. О, вы хозяйка?! Очень приятно. Разрешите представиться, я - Ханна Джелкс, миссис...
М э к с и н. Фолк... Мэксин Фолк. Чем могу быть полезна? (Тон ее отнюдь не выражает намерения и вправду быть им полезной.)
Х а н н а (живо обернувшись к деду). Дедушка, здешняя хозяйка - леди из Штатов.
Д е д у ш к а (поднимая лежащую у него на коленях веточку дикой орхидеи и церемонно протягивая ее Мэксин, кричит Ханне). Преподнеси даме эту ботаническую диковину, которую ты нашла на горной тропинке.
Х а н н а. Мне кажется, это дикая орхидея. Верно?
Ш е н н о н. Лаэлия тибицина.
Х а н н а. О!
Д е д у ш к а. Но скажи ей, Ханна, скажи, что до темноты цветы эти лучше хранить в холодильнике, - на солнце они привлекают мух! (Хихикая, почесывает укус на подбородке.)
М э к с и н. Вам нужны комнаты?
Х а н н а. Да, да. Только мы не успели предупредить заранее.
М э к с и н. Видите ли, милая, в сентябре "Коста Верде" закрыт. Исключение делается лишь по особой договоренности, и поэтому...
Ш е н н о н. А это есть особый случай. Исключительный...
М э к с и н. Кажется, вы сами сказали, что они не из вашей группы.
Х а н н а. Прошу вас, допустите нас в число избранных.
М э к с и н. Смотрите-ка!

Дед попытался выбраться из кресла. Шеннон еле успевает подбежать подхватить старика, чтобы тот не упал.

Х а н н а (тоже бросилась было к деду, но, увидев, что Шеннон уже подхватил его, снова обращается к Мэксин). В первый раз за двадцать пять лет наших путешествий мы приехали, не заказав номера заранее.
М э к с и н. Дорогая моя, старику-то место в больнице.
Х а н н а. Нет, нет, просто утром он немного повредил колено. Ему нужно хорошенько выспаться, отдохнуть - и завтра он будет снова на ногах. Дедушка моментально справляется со всякими недомоганиями, поразительно быстро для такого молодого - ему девяносто семь.
Ш е н н о н. Легче, легче, дедушка. Опирайтесь на меня. (Ведет старика на веранду.) Теперь две ступеньки вверх. Раз, два... Ну, вот и хорошо, дедушка! (Доводит его до веранды и усаживает в качалку.)

Дедушка еле дышит, но все посмеивается.

Х а н н а (живо). У меня нет слов, чтобы выразить вам свою благодарность за то, что вы нас принимаете. Просто счастье для нас!
М э к с и н. Ну что ж... такого старца не отправишь тут же в обратный путь. Но как я вам сказала, в сентябре "Коста Верде" закрыт. Я принимаю сейчас немногих и по особой договоренности. Мы работаем в этом месяце на особых условиях.
Д е д у ш к а (неожиданно прерывая и очень громко). Ханна, скажи этой леди, что колясочка у меня временная. Скоро я уже способен буду ползать, потом ковылять, а в недалеком будущем начну скакать, как старый... горный... козел... Ха-ха-ха-ха...
Х а н н а. Да, дедушка, я уже все сказала.
Д е д у ш к а. Мне тоже не нравится передвигаться на колесах.
Х а н н а. Да, дедушка считает, что закат Европы начался именно с изобретения колеса. (Весело смеется, но на Мэксин все это не действует.)
Д е д у ш к а. И скажи еще этой хозяйке... э-э... этой леди... что я знавал отели, в которых не принимали собак, кошек, обезьян, а в некоторых не слишком добивались особой привилегии нянчиться с младенцами в возрасте около ста лет, ха-ха... которых привозят в колясочках... с цветами вместо детских погремушек... (Хихикает с чуть страшноватым, полубезумным выражением лица.)

Ханне скорей всего хочется закрыть ему рот рукой, но приходится улыбаться.

...Ха-ха... с флягой коньяку вместо колечка для зубов, которые еще только режутся. Но ты скажи ей, что эти... э-э... уступки возрасту - дело временное...
Х а н н а. Дедушка, я сказала, что вожу тебя в кресле, потому что ты повредил колено.
Ш е н н о н (про себя). Фантастика!
Д е д у ш к а. А как только отдохну, я сам покачу его и сброшу с горы, прямо в море. И скажи ей...
Х а н н а. Да? Что, дедушка? (Она уже не улыбается. И тон ее, и взгляд полны нескрываемого отчаяния.) Что сказать, дедушка?
Д е д у ш к а. Скажи ей, если она простит мне мое постыдное долголетие и эту... временную немощь... я преподнесу ей - с автографом! - последний экземпляр моего первого томика стихов, опубликованных в день... Когда, Ханна?
Х а н н а (безнадежно). В день вступления на пост президента Улисса Гранта, дедушка.
Д е д у ш к а. "Утренний рожок". Где книга? Должна быть у тебя. Отдай ей сейчас же.
Х а н н а. Потом, попозже. (К Мэксин и Шеннону.) Мой дедушка - поэт, Джонатан Коффин. Ему девяносто семь лет, а в следующем месяце, пятого октября, исполнится девяносто восемь.
М э к с и н. Да, старики - занятный народ. Телефон! Извините, я сейчас. (Уходит.)
Д е д у ш к а. Что, наговорил лишнего?
Х а н н а (тихо, Шеннону). Боюсь, да. Кажется, она не расположена нас пустить.
Ш е н н о н. Пустит, не беспокойтесь.
Х а н н а. В городе никто не хотел пускать, и, если мы здесь не устроимся, придется опять катить его через заросли. А куда? Что впереди? Дорога?! А куда? Только в море... Сомневаюсь, чтобы оно расступилось перед нами.
Ш е н н о н. Вам не придется уходить. Я пользуюсь некоторым влиянием на хозяйку.
Х а н н а. О, пожалуйста, пустите его в ход. Я прочла в ее глазах одно лишь слово - отчетливо, большими буквами: "нет!"

Шеннон наливает воды из кувшина и подает стакан старику.

Д е д у ш к а. Это что - выпивка?
Ш е н н о н. Вода со льдом, дедушка.
Х а н н а. Как вы добры! Спасибо вам. Я, пожалуй, дам ему еще парочку солевых таблеток. (Быстро вынимает флакон из сумки.) Может, и вам? Я вижу, вы тоже в испарине. В жаркое время, да еще под Тропиком Рака, нужно остерегаться обезвоживания.
Ш е н н о н (наливая другой стакан воды). А вы сейчас и в финансовом отношении тоже немного обезвожены?
Х а н н а. О да! Досуха, до костей, и, кажется, хозяйка это понимает. Впрочем, понять не так уж и трудно - достаточно было увидеть, как я тащу его в гору на себе. Хозяйка как будто неглупая женщина. Она, конечно, сразу смекнула, что такси нам не по карману.
Г о л о с  М э к с и н. Панчо!
Х а н н а. Женщине всегда труднее найти общий язык с хозяйкой, чем с хозяином. Если можете повлиять на нее, очень прошу вас, убедите ее, пожалуйста, что завтра, а то и сегодня дедушка уже будет на ногах, и если нам хоть немного повезет, то к этому времени и наши финансовые дела подналадятся. А, вот она. Помогите нам. (Невольно хватает его за руку.)

Мэксин выходит на веранду, продолжая звать Панчо. Является Панчо, посасывая плод манго,
сок которого капает ему на подбородок и шею.

М э к с и н. Панчо, беги на пляж, скажи господину Фаренкопфу, что ему звонят из германского посольства.

Панчо смотрит на нее, не понимая, и Мэксин повторяет свое распоряжение по-испански.
Шумно посасывая манго, Панчо лениво спускается по тропинке.

Беги! Я говорю, беги! Corre, corre!

Чуть ускорив шаг, Панчо скрывается в зарослях.

Х а н н а. Как они грациозны, эти мексиканцы!
М э к с и н. Да, грациозны, как кошки, и так же вероломны.
Х а н н а. Может быть, вы нас... запишете сейчас?
М э к с и н. Записать недолго, раньше нужно получить с вас шесть долларов, если хотите поужинать. В несезонное время именно так приходится вести дела.
Х а н н а. Шесть долларов?..
М э к с и н. Да, по три с персоны. В сезон мы работаем по европейскому распорядку, а не в сезон, как сейчас, переходим на свой, американский.
Х а н н а. О, и в чем же... э-э... различия? (Пытаясь выиграть время, взглядом взывает к Шеннону о помощи.)

Но его внимание поглощено гудками автобуса.

М э к с и н. Вместо трехразового питания у нас сейчас двухразовое.
Х а н н а (приближаясь к Шеннону, чуть громче). Завтрак и обед?
М э к с и н. Завтрак и холодный ленч.
Ш е н н о н (в сторону). Да, действительно холодный. Наколотый лед, если сами наколете.
Х а н н а (раздумывая). Без обеда?
М э к с и н. Да, без.
Х а н н а. Понимаю, но только мы... тоже работаем обычно на особых условиях. Я бы хотела вам объяснить.
М э к с и н. Что значит - "работаем"? И на каких "условиях"?
Х а н н а. Вот наша карточка. Может быть, вы уже слышали о нас! (Подает карточку Мэксин.) О нас много писали. Мой дедушка - старейший из живущих и еще пишущих поэтов. Он читает свои стихи. А я работаю акварелью... я художник-моменталист. Мы путешествуем вместе и оплачиваем свои путешествия дедушкиными выступлениями и продажей моих акварелей и моментальных портретов углем или пастелью.
Ш е н н о н (про себя). У меня жар.
Х а н н а. Обычно во время завтрака и обеда я хожу между столиками отеля. Надеваю рабочую блузу художника, живописно измазанную красками, с широким байроновским воротником и изящно повязанным шелковым бантом. Я никогда не навязываюсь людям, просто показываю свои работы и мило улыбаюсь. И только если приглашают, присяду к столику и делаю моментальный набросок пастелью или углем. А если не приглашают, тоже мило улыбаюсь и иду дальше...
Ш е н н о н. А дедушка что делает?
Х а н н а. Мы с ним вместе медленно проходим между столиков. Я представляю его как старейшего из всех живущих в мире и еще пишущих поэтов. Если просят, он читает свои стихи. К несчастью, все его стихи написаны очень давно. Но, знаете, он начал писать снова. Впервые за двадцать лет взялся за новую поэму!
Ш е н н о н. Но еще не кончил?
Х а н н а. Вдохновение еще посещает его, но способность сосредоточиться, конечно, несколько ослабела.
М э к с и н. Как, например, сейчас.
Ш е н н о н. Кажется, задремал. Дедушка! Что, если уложить его в постель?
М э к с и н. Подождите. Я сейчас вызову такси, и их отвезут в город.
Х а н н а. Прошу вас, не надо. Мы обошли все городские гостиницы - нигде не пускают. Боюсь, что мне остается рассчитывать только на ваше... великодушие.

Очень заботливо Шеннон поднимает старика и ведет его в одну из комнат, выходящих на веранду.
С пляжа слышатся возгласы купающихся. Солнце прячется за островком в море. Быстро темнеет.

М э к с и н. Пожалуй, придется вас оставить. Но только на одну ночь.
Х а н н а. Благодарю вас.
М э к с и н. Старик будет в четвертом номере, вы займете третий. Где ваш багаж? Никакого багажа?!
Х а н н а. Я спрятала его под пальмами, внизу, где начинается тропинка.
Ш е н н о н (кричит Панчо). Живо принеси вещи этой леди! Слышишь? Чемоданы... под пальмами. Скорее! Бегом!

Мексиканцы бегут вниз.

Дорогая Мэксин, а за меня вы согласны получить по чеку, датированному более поздним числом?
М э к с и н (хитро). Да уж не завтрашним ли?
Ш е н н о н. Спасибо! Щедрость всегда была основным свойством вашей натуры.
М э к с и н. Ха! (Уходит.)
Х а н н а. Я ужасно боюсь, не было ли у дедушки небольшого удара во время нашего перехода в горах. (Говорит с удивительным спокойствием.)

И сейчас же порыв ветра разносится по склону. Снизу снова слышатся крики купающихся.

Ш е н н о н. У очень старых людей бывают такие небольшие "мозговые явления", как их называют врачи. Это не настоящий удар, а просто небольшие мозговые... явления. И их симптомы так быстро исчезают, что старики иногда даже и не замечают, что с ними было что-то не так.

Разговаривают, не глядя друг на друга. Появляются мексиканцы с древними чемоданами, сплошь заклеенными ярлычками
отелей и всяческих бюро путешествий - знаками далеких странствий их владельцев. Ставят чемоданы возле лестницы.

Сколько же раз вы объехали вокруг света?
Х а н н а. Почти столько же, сколько раз Земля обошла вокруг Солнца. Иногда мне кажется, что весь этот путь я прошла пешком.
Ш е н н о н (поднимая ее чемодан). Какой номер у вашей комнаты?
Х а н н а (устало улыбаясь). По-моему, третий.
Ш е н н о н. Кажется, тот самый, над которым крыша протекает. (Идет с чемоданами в третий номер.)

В дверях своего кабинета появляется Мэксин.

Но вы это узнаете, только когда пойдет дождь, а тогда будет уже поздно, и придется вплавь выбираться оттуда.

Ханна слабо улыбается, теперь стала заметна вся ее непомерная усталость.

(Выходит с ее вещами из третьего номера.) Так и есть, тот самый. Берите мой и...
Х а н н а. Нет, нет, мистер Шеннон. Если пойдет дождь, я найду себе сухое местечко.
М э к с и н (из-за угла веранды). Шеннон!

Небольшая пантомима между Ханной и Шенноном. Он хочет внести вещи в комнату номер пять. Она хватает его за руку и указывает за угол веранды, давая понять, что не нужно вызывать недовольство владелицы отеля, Мэксин еще раз и уже громче зовет его. Шеннон уступает мольбам Ханны и вносит ее вещи в комнатенку с худой крышей.

Х а н н а. Большое вам спасибо, мистер Шеннон. (Исчезает за москитной сеткой.)

Шеннон направляется к своей комнате, и в эту минуту к углу веранды подходит Мэксин.

М э к с и н (подражая голосу Ханны). "Большое вам спасибо, мистер Шеннон!"
Ш е н н о н. Не будьте дрянью, Мэксин. Есть люди, которые искренне говорят "спасибо". (Проходит мимо нее и спускается по лесенке с веранды.) Пойду поплаваю.
М э к с и н. В это время вода тепла как кровь.
Ш е н н о н. А так как у меня сейчас жар, то мне и будет в самый раз. (Быстро спускается вниз по тропинке к пляжу.)
М э к с и н (следуя за ним). Подождите, я тоже...

Хочет сказать, что пошла бы с ним, но он пропустил ее слова мимо ушей и быстро исчезает в зарослях.
Она сердито пожимает плечами и возвращается на веранду. Опершись обеими руками на парапет, смотрит на закатное
солнце, словно это ее личный враг. Доносится долгий прохладный вздох океана.

Г о л о с  д е д у ш к и (словно вторя этому звуку).
Ветвь апельсина смотрит в небо
Без грусти, горечи и гнева.
И так, спокойствие храня,
Следит за угасаньем дня...

Внизу, в маленьком ресторанчике на пляже, звучит исполняемая маримба-джазом мелодия популярной в тысяча девятьсот сороковом году песенки "Слово женщины...". На сцене темнеет, затем медленно опускается занавес.



ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ


Прошло несколько часов, скоро зайдет солнце, но сейчас его золотистый, с красноватым отблеском свет заполняет всю сцену. На густой листве тропических растений блестят капли дождя. Из-за угла веранды выходит Мэксин. Уступив правилам хорошего тона, она сменила к обеду короткие узкие брючки на белые полотняные, а синюю рабочую блузу - на красную. Расставляет складные столики для обеда, который будет подан на веранде. За этим делом и ведет разговор.

М э к с и н. Мисс Джелкс?
Х а н н а (в дверях своей комнатки, приподымая москитную сетку). Да, миссис Фолк?
М э к с и н. Могу я с вами поговорить, пока буду накрывать к обеду?
Х а н н а (выходит в своей блузе художника). Конечно. Я и сама хотела с вами поговорить.
М э к с и н. Прекрасно.
Х а н н а. Я хотела спросить, есть ли у вас ванна, где мог бы помыться дедушка? Сама я предпочитаю душ, но дедушка там может упасть, и, хоть он и утверждает, что он - резиновый, перелом бедра в его возрасте - дело нешуточное. И поэтому я...
М э к с и н. А я хотела поставить вас в известность, что звонила в "Каса де Хеспедес" насчет вас с дедушкой, могу устроить.
Х а н н а. Так не хотелось бы нам опять трогаться с места.
М э к с и н. "Коста Верде" - не для вас. Видите ли, мы обслуживаем людей, которые не доставляют особых хлопот, и, честно говоря, привыкли к клиентам помоложе.
Х а н н а (разбирая складной столик). Да-а... Ну что ж... А что это, "Каса де Хеспедес", - меблированные комнаты?
М э к с и н. Это пансион. Там вас и кормить будут, и даже в кредит.
Х а н н а. Где он находится?
М э к с и н. В центре города. Если дедушка заболеет, там и врач под рукой. Ведь вам и об этом приходится думать.
Х а н н а (серьезно кивнув головой, больше про себя). Да, и об этом, но...
М э к с и н. Что вы делаете?
Х а н н а. Хочу помочь.
М э к с и н. Не надо! Я не принимаю помощи от своих постояльцев.
Х а н н а (продолжая накрывать на стол, в смущении). Все-таки позвольте мне, прошу вас. Вилка с одной стороны, а ложка... (Голос ее замирает.)
М э к с и н. Прежде всего салфетки подкладываются под тарелки, а то ветром сдует.
Х а н н а. Да, на веранде становится ветрено.
М э к с и н. На побережье уже задувают штормовые ветры.
Х а н н а. Когда мы путешествовали по Востоку, нас, случалось, застигал в пути тайфун. Но иной раз даже радуешься такому разгулу стихий - как-то легче на душе, верно? (Это тоже сказано больше про себя. Она уже расставила тарелки на бумажных салфетках.) Миссис Фолк, когда, по-вашему, нам нужно съехать?
М э к с и н. Завтра мальчики отвезут вас в моем пикапе. Бесплатно.
Х а н н а. Вы очень добры. (Останавливая Мэксин, собиравшуюся уйти.) Миссис Фолк!
М э к с и н (неохотно поворачиваясь к ней). Да?
Х а н н а. Вы знаете толк в нефрите?
М э к с и н. В нефрите?
Х а н н а. Да.
М э к с и н. А что?
Х а н н а. У меня есть небольшая, но очень интересная коллекция. Я спросила, потому что самое главное в изделиях из нефрита - работа, резьба. (Снимает с себя нефритовое украшение.) Вот, например, резьба - настоящее чудо. Такая маленькая вещица, а вырезаны две фигурки: легендарный принц Ака и принцесса Анг... и летящая цапля над ними. Скорей всего, чудодей, гнувший спину над этой тончайшей резьбой, получил за работу жалкий куль рису, семью прокормить месяц, и то лишь впроголодь. Зато скупщик, завладевший этим сокровищем, сбыл его англичанке уж по меньшей мере фунтов за триста стерлингов. А та, когда это маленькое нефритовое чудо успело ей поднадоесть, подарила его мне - я нарисовала ее не такой, какой она стала теперь, а какой она мне увиделась в лучшую пору ее жизни. Видите, какая резьба?
М э к с и н. Вижу, милая. Но я не принимаю вещей в заклад, у меня гостиница.
Х а н н а. Знаю, но не примете ли ее в виде обеспечения, в счет хотя бы нескольких дней?
М э к с и н. Вы совсем на мели?
Х а н н а. Да, совсем...
М э к с и н. Вы как будто гордитесь этим.
Х а н н а. Я не горжусь, но и не стыжусь. Просто нам еще не случалось попадать в такой переплет.
М э к с и н (нехотя). Пожалуй, вы говорите правду, но и я не лгу: после смерти мужа я в таких тисках - хоть топись, и, не будь жизнь все-таки милей денег, я, верно, бросилась бы за ним в океан.
Х а н н а. В океан?!
М э к с и н (с философским спокойствием). Да. Я точно выполнила его волю. Мой муж, Фред Фолк, был первым мастером среди рыболовов-любителей на всем западном берегу Мексиканского залива. Он побивал все рекорды по отлову меч-рыбы, тарпана, королевской сельди, барракуды и, когда дни его уже были сочтены, просил на смертном одре, чтобы его бросили в море... да, прямо в бухте, чтобы его даже не зашивали в брезент, а бросили в рыбацком костюме. И вот старый рыбак пошел на корм рыбам - уж теперь рыбка сочтется со стариной Фредди. Что вы на это скажете?
Х а н н а (пристально поглядев на Мэксин). Не думаю, чтоб он об этом пожалел.
М э к с и н. А я думаю... И меня бросает в дрожь. (Ее отвлекает семейка немцев.)

Те дружно шагают по тропинке под марш. Из зарослей появляется Шеннон. Он в купальном халате, липнущем к мокрому телу. Все внимание Мэксин сразу переключается на него одного - она то затихает, то словно бьет яростными вспышками, как провод под высоким напряжением. Ханна в этой сцене звучит как бы контрапунктом к Мэксин. На мгновение Ханна закрывает глаза, снова открывает, и в ее взгляде - весь ее стоицизм и все отчаяние борьбы за пристанище, в котором ей отказывают.

Ш е н н о н (подходит к веранде, и теперь он - главный на сцене). Вон они, дорогая моя Мэксин, идут ваши покорители мира. И поют "Хорст Вессель". (Подымаясь на веранду, зло посмеивается.)
М э к с и н. Шеннон, прежде чем входить на веранду, вы бы хоть смыли с себя песок.

Появлению возвращающихся с пляжа немцев предшествует фашистский марш, который они горланят во всю глотку. Обнаженные бронзово-красные телеса, словно сошедшие с полотен Рубенса. Женщины слегка прикрыли себя мокрыми гирляндами зеленых водорослей. Молодой муж, оперный тенор, дует в большую раковину. В руках его тестя коротковолновый радиоприемничек, который все еще передает нарастающий гром битвы за Англию.

Х и л ь д а (скачет верхом на своей резиновой лошадке). Гоп, гоп, гоп.
Г о с п о д и н  Ф а р е н к о п ф (в экстазе). Лондон горит! Центр города в огне.

Вольфганг колесом вкатывается на веранду, проходит несколько шагов на руках и с громким возгласом падает.
Мэксин вместе с немцами громко хохочет.

Пива! Пива! Пива!
Ф р а у  Ф а р е н к о п ф. Нет, сегодня - шампанского!

И, пока они обходят веранду, продолжается веселье, крики и скачка на лошадке. Шеннон входит на веранду,
и Мэксин сразу умолкает. Но ей жаль, что нельзя посмеяться, и немного завидно.

Ш е н н о н. Мэксин, дорогая, вы, кажется, превращаете свой отель в мексиканский Берхтесгаден?
М э к с и н. Я ведь сказала, смойте песок.

Крики немцев, требующих пива, заставляют ее пройти за угол веранды.

Х а н н а. Мистер Шеннон, может быть, вы знаете пансион "Каса де Хеспедес"? Что он собой представляет?

Взгляд Шеннона почти безучастен.

Мы... мы подумываем о том, чтобы завтра перебраться туда. Можете нам его порекомендовать?
Ш е н н о н. То же, что Черная яма в Калькутте.
Х а н н а (задумчиво кивая). Так я и думала. Мистер Шеннон, не заинтересуется ли случайно кто-нибудь в вашей группе моими акварелями? Или портретами углем?
Ш е н н о н. Не думаю! Боюсь, они недостаточно калорийны, чтобы мои девы решились на них раскошелиться. О тень Великого Цезаря! (Это вырвалось у него, когда он услышал, как его зовут пронзительным голосом.)

Словно юная Медея, врывается Шарлотта. Бежит к веранде. Шеннон мигом исчезает у себя в комнатке и так поспешно захлопывает за собой дверь, что прищемил кусок москитной сетки, тут же весело подхваченной ветром.

Ш а р л о т т а (вбегает на веранду). Ларри!
Х а н н а. Вы кого-нибудь ищете?
Ш а р л о т т а. Да, нашего гида, Ларри Шеннона.
Х а н н а. О, мистера Шеннона. По-моему, он пошел на пляж.
Ш а р л о т т а. Я только что видела, как он поднимался с пляжа в гору. (Она в напряжении и вся дрожит. Обшаривает взглядом веранду.)
Х а н н а. Ах, вот как! Но все же...
Ш а р л о т т а. Ларри! (Ее вопли растревожили птиц, и они отвечают ей разноголосым гомоном.)
Х а н н а. Передать ему что-нибудь?
Ш а р л о т т а. Нет. Я буду ждать, пока он не выйдет из своего убежища.
Х а н н а. Может быть, присядете? Я художница. Сейчас разбирала папку акварелей и рисунков, и посмотрите, что нашла. (Показывает Шарлотте рисунок.)
Ш е н н о н (из своей комнаты). О Боже!
Ш а р л о т т а (услышав голос Шеннона, устремляется к нему). Ларри, впустите меня! (Стучится в дверь.)

Из-за угла веранды появляется герр Фаренкопф с радиоприемником. Он почти обезумел от победных реляций.

Х а н н а. Гутен абенд!

Фаренкопф кивает головой и скалит в улыбке зубы. Подымает руку, призывая к молчанию. Ханна кивает в знак согласия,
подходит к нему и показывает один за другим свои рисунки. Фаренкопф продолжает улыбаться. Ханна не понимает, то ли он улыбается, одобряя ее рисунки, то ли наслаждается передачей по радио. Он смотрит на рисунки и время от времени кивает. Вся эта пантомима проходит будто серия диапозитивов.

Ш а р л о т т а (со слезной мольбой). Ларри, откройте, впустите меня. Я знаю, вы здесь, Ларри!
Ф а р е н к о п ф. Помолчите, пожалуйста, минутку. Сейчас будут передавать запись речи фюрера в рейхстаге, произнесенной (смотрит на часы) восемь часов назад и переданной в Мехико газетой "Дойче нахрихтен". Помолчите, пожалуйста. Битте...

Из радиоприемника - голос, смахивающий на лай бешеного пса. Шарлотта по-прежнему барабанит к Шеннону. Ханна жестом
предлагает немцу пройти на заднюю веранду; Фаренкопф, отчаявшись услышать что-нибудь, встает. Свет, отражаясь, вспыхивает на стеклах его очков, - словно у него во лбу автомобильные фары. Он быстро кланяется и уходит за веранду, проводя по пути разминку,
как японский борец, выходящий на арену.

Х а н н а. Может быть, показать вам мои работы на той веранде? (Идет за ним, но рисунки выпали из папки и разлетаются. Она собирает их с грустным и озабоченным видом всеми забытого ребенка, одиноко рвущего цветы.)

Шеннон украдкой выглядывает из окна, но тут же скрывается, увидев Шарлотту; метнувшись к нему, она наступает на разбросанные рисунки, Ханна тихонько вскрикивает, но стон ее почти не слышен из-за гвалта, который поднимает Шарлотта.

Ш а р л о т т а. Ларри! Ларри! Меня ищет Джуди. Впустите, пока она меня не застукала здесь.
Ш е н н о н. Вам нельзя сюда! Замолчите, тогда выйду.
Ш а р л о т т а. Ладно. Выходите.
Ш е н н о н. Отойдите же от двери, дайте пройти.

Она чуть подвинулась; у Шеннона, выходящего из комнаты, вид приговоренного, идущего на казнь.

(Прислонился к стене, утирая платком пот с лица.) Откуда мисс Феллоуз прознала, что произошло сегодня ночью? Вы ей сказали?
Ш а р л о т т а. Я не говорила. Она сама догадалась.
Ш е н н о н. Догадываться - еще не значит знать. Если она только догадывается, то еще ничего не знает. Если, конечно, вы не врете и действительно не проболтались.

Ханна собрала рисунки и тихонько отходит в самый дальний угол веранды.

Ш а р л о т т а. Не надо так разговаривать со мной.
Ш е н н о н. Пожалуйста, не усложняйте мне жизнь. Ради Бога, не усложняйте мою и без того трудную жизнь.
Ш а р л о т т а. Почему вы вдруг так изменились?
Ш е н н о н. У меня малярия. Не осложняйте мне... малярию.
Ш а р л о т т а. Вы ведете себя так, словно ненавидите меня.
Ш е н н о н. А вы - так, что меня вышибут с работы.
Ш а р л о т т а. Это Джуди, а не я.
Ш е н н о н. Зачем вы запели "Я люблю вас всей душой", обращаясь ко мне?
Ш а р л о т т а. Потому что я правда люблю вас всей душой!
Ш е н н о н. Дорогая детка, разве вы не понимаете, что самое погибельное для девушки в вашем... неустроенном положении - это запутаться в чувствах к человеку в моем неустроенном положении? А?
Ш а р л о т т а. Нет, нет, нет, я...
Ш е н н о н (перебивая ее). А двое неустроенных таких дел натворят - весь мир охватит пожаром, да как рванет... и тогда уж дела не поправишь. И в отношениях между двумя людьми, так же как и...
Ш а р л о т т а. Я знаю только одно, Ларри: после того что было между нами в Мехико, вы должны на мне жениться.
Ш е н н о н. Человек в моем положении не может жениться. Ничего хорошего из этого не получится, да и не положено мне, нельзя! Хорошо еще, если хоть на службе-то удержишься. (То и дело сбрасывает ее руки со своих плеч.) Вы что, не видите, дорогая, у меня и без вас голова идет кругом!
Ш а р л о т т а. Я не верю, что вы меня не любите.
Ш е н н о н. Дорогая, да кто же способен поверить, что его не любит тот, кого он сам любит... как ему кажется! Но это верно, дорогая: я никого не люблю. Таким уж я создан, и я тут ни при чем. В тот вечер я доставил всех вас в отель, пожелал вам в холле спокойной ночи и только поцеловал в щечку, как маленькую девочку, - вы и вправду маленькая. А вы, едва я открыл дверь, ворвались ко мне в номер, и никакими силами нельзя было вас выжить. А ведь я пытался - о Боже! - даже припугнуть вас, только бы вы ушли. Не помните?!

Вдали слышен голос мисс Феллоуз, зовущей Шарлотту.

Ш а р л о т т а. Да, помню. Как, натешившись мной, вы меня ударили, Ларри... по лицу. Закрутили мне руку, чтоб я стала на колени и вместе с вами помолилась о прощении.
Ш е н н о н. Я всегда так делаю, когда истерзан и опустошен. Не могу же я подписать чек, если в банке моей души ничего нет на счету.
Ш а р л о т т а. Ларри, позвольте мне помочь вам.
Г о л о с  м и с с  Ф е л л о у з (приближаясь). Шарлотта! Шарлотта! Шарли!
Ш а р л о т т а. Помогите мне, а я помогу вам.
Ш е н н о н. Беспомощный беспомощному - не помощник.
Ш а р л о т т а. Впустите меня! Джуди идет!
Ш е н н о н. Отвяжитесь же! И - пошли вы!.. (С силой отталкивает ее и скрывается у себя в комнате, хлопнув дверью и закрыв на задвижку. Прихваченный дверью кончик сетки бьется на ветру.)

Едва на веранде показывается мисс Феллоуз, Шарлотта скрывается в соседней комнате.
Ханна, наблюдавшая всю эту сцену, идет к середине веранды, где встречается с мисс Феллоуз.

М и с с  Ф е л л о у з. Шеннон! Шеннон! Где вы?
Х а н н а. Мистер Шеннон, кажется, пошел на пляж.
М и с с  Ф е л л о у з. И Шарлотта Гуделл с ним? Молоденькая такая блондинка из нашей группы?
Х а н н а. Нет, с ним никого не было, он пошел один.
М и с с  Ф е л л о у з. Я слышала, хлопнула дверь.
Х а н н а. Это моя.
М и с с  Ф е л л о у з (указывая на дверь с прихваченным кончиком москитной сетки). Это ваша комната?
Х а н н а. Да, моя. Я вышла полюбоваться закатом.
М и с с  Ф е л л о у з (слышит плач Шарлотты в комнате Ханны. Распахивает дверь). Шарлотта! Выходи, Шарли! (Хватает Шарлотту за руку.) Чего стоит твое слово? Ничего?! Ты же обещала мне держаться от него подальше.

Горько плача, Шарлотта отбивается от мисс Феллоуз, но та опять хватает ее за руку,
на этот раз крепче, и тащит ее из комнаты.

Я говорила по междугородному телефону с твоим отцом насчет этого человека, и он добивается постановления о его аресте, - пусть только посмеет сунуться в Штаты.
Ш а р л о т т а. Мне все равно!
М и с с  Ф е л л о у з. А мне - нет! Я отвечаю за тебя.
Ш а р л о т т а. Я не хочу обратно в Техас!
М и с с  Ф е л л о у з. Нет, хочешь! И вернешься. (Крепко ухватив за руку, уводит ее с веранды.)

Ханна выходит из комнаты, куда вошла после того, как мисс Феллоуз выволокла оттуда Шарлотту.

Ш е н н о н (из своей комнаты). О Боже!..
Х а н н а (подходит к его двери, стучит). Мистер Шеннон, путь свободен!

Шеннон не отвечает и не появляется.

(Кладет папку, берет дедушкин белый полотняный костюм, который успела выгладить и повесить на веранде, подходит к комнате деда и кричит.) Дедушка! Пора обедать! Через несколько минут ты сможешь увидеть очень красивый закат, предвещающий бурю.
Г о л о с  д е д у ш к и. Гряду-у!
Х а н н а. И Рождество грядет, да лишь один раз в год.
Г о л о с  д е д у ш к и. Уж скорее - День независимости.
Х а н н а. День независимости уже прошел. Теперь грядет День всех святых, а за ним - День благодарения. Но ты, я надеюсь, грядешь раньше. (Приподымая москитную сетку в его двери.) Вот твой костюм. Я выгладила. (Входит к нему.)
Д е д у ш к а. Здесь ужасно темно, Ханна.
Х а н н а. Сейчас включу свет.

Шеннон выходит из своей комнаты: у него вид человека, потерпевшего крах. В руках предметы облачения священнослужителя. Черный шелковый священнический нагрудник свободно висит на его тяжело дышащей потной груди. Поверх он вешает массивный золотой крест с аметистом и пытается застегнуть круглый накрахмаленный воротничок. Из комнаты деда, заканчивая свой "артистический" туалет, выходит Ханна, повязывая на ходу шелковый бант. Занятые каждый своим делом, они напоминают двух бродячих актеров, серьезно готовящихся к предстоящему им сейчас выступлению на площади, которое может стать для них последним.

(Взглянув на Шеннона.) Собираетесь отправлять церковную службу, мистер Шеннон?
Ш е н н о н. Черт бы побрал! (Указывая на воротничок.) Помогите, пожалуйста.
Х а н н а (подойдя к нему). А если не собираетесь, зачем вам это тяжелое обмундирование?
Ш е н н о н. На меня возводят обвинение, будто я лишенный сана самозванец, - вот зачем. Пусть эти леди знают - я еще ношу рясу и облечен саном...
Х а н н а. А разве этого прекрасного золотого креста недостаточно, чтобы убедить ваших леди?
Ш е н н о н. Нет. Они знают, что я его выкупил из заклада в Мехико, и подозревают, что он вообще оттуда.
Х а н н а. Постойте минутку спокойно. (Пытается застегнуть сзади воротничок.) Готово. Петелька пообтрепалась, боюсь, не удержит запонку. (Опасения оправдались - запонка падает на пол.)
Ш е н н о н. Куда она делась?
Х а н н а. Вот она. (Поднимает запонку.)

Шеннон срывает воротничок, комкает и бросает с веранды. Задыхаясь валится в гамак.

(Спокойно вынимает блокнот и начинает его рисовать. Сначала он не замечает.) Вы давно не служите в церкви, мистер Шеннон?
Ш е н н о н. А какое это имеет отношение к цене риса в Китае?
Х а н н а (мягко). Никакого.
Ш е н н о н. А к цене кофе в Бразилии?
Х а н н а. Снимаю свой вопрос. И прошу прощения.
Ш е н н о н. Если ответить по-человечески, так я и прослужил-то всего год после посвящения в сан.
Х а н н а (подвигаясь ближе, чтобы лучше видеть его, и быстро рисуя). И в тот же год получили отпуск, полагающийся после семи лет службы?
Ш е н н о н. Да... отпуск у меня получился порядочный.

Слышится голос дедушки, повторяющего одну и ту же стихотворную строку.

Что это - дедушка сам с собою разговаривает?
Х а н н а. Нет, он сочиняет. Ему приходится полагаться на память, он плохо видит, писать и читать ему уже трудно.
Ш е н н о н. Кажется, застрял на одной строке.
Х а н н а. Да. Боюсь, теперь и память ему изменяет. А это для него самое страшное. (Говорит почти равнодушно, словно все это не имеет для нее значения.)
Ш е н н о н. Вы меня рисуете?
Х а н н а. Пытаюсь. Вы трудная модель. Когда мексиканский художник Сикейрос писал портрет американского поэта Харта Крейна, ему пришлось написать его с закрытыми глазами, - в них было столько муки, что художнику было больно писать их открытыми.
Ш е н н о н. Простите, но я не буду ради вас закрывать глаза. Я сам себя гипнотизирую... во всяком случае, пытаюсь загипнотизировать, всматриваясь в блики на листве апельсиновых деревьев.
Х а н н а. Ничего. Ваши глаза можно рисовать и открытыми.
Ш е н н о н. В течение года у меня был свой приход, а потом... Сана меня не лишили, но в церковь и на порог не пускали.
Х а н н а. О! Почему же?
Ш е н н о н. За совращение и ересь... в одну и ту же неделю.
Х а н н а (быстро рисуя). И при каких обстоятельствах... случилось первое из грехопадений?
Ш е н н о н. Да, совращение предшествовало ереси... на несколько дней. Молоденькая учительница воскресной школы напросилась принять ее неофициально. Она была довольно хорошенькая, а жилось ей невесело. Единственная дочь, но родители - и отец и мать - по характеру напоминали старых дев, отец только что не ходил в юбке. (Расхаживает по веранде, приходя все в большее возбуждение, все злее издеваясь над своими грехами.) И вот она делает безумное признание.
Х а н н а. В любви?
Ш е н н о н. Не издевайтесь, дорогая.
Х а н н а. Что вы! И не думала.
Ш е н н о н. Естественное или, наоборот, противоестественное влечение помешанной... к помешанному - вот что это было. А я в то время был самым жалким ханжой. Я и говорю: "Преклоним, дочь моя, колена и помолимся вместе". Так и сделали: опустились на колени... да вдруг упали на ковер и... Когда мы встали, я ее ударил. Да, по лицу. И обозвал потаскушкой. Она убежала. А на следующий день новость: порезала себя отцовской бритвой. "Старая дева" - папочка сохранял еще обыкновение бриться.
Х а н н а. И насмерть?!
Ш е н н о н. Да нет, чуть-чуть поцарапалась - кровь еле показалась. А все-таки скандал.
Х а н н а. Да, могу себе представить, что это... вызвало пересуды.
Ш е н н о н. Вот именно, вот именно. (На минуту останавливается, воспоминания устрашают его.) И вот в воскресенье всхожу я на кафедру, и, как увидел эти самодовольные, тупые осуждающие рожи, захотелось вдруг разбудить, ошарашить этих тупиц... и я их ошарашил. У меня была наготове проповедь, смиренная, покаянная. Я ее бросил, засунул куда-то в алтарь. "Так знайте же, - сказал, нет, вскричал я, - мне уже осточертело произносить проповеди во славу какого-то дряхлого мошенника". Так и сказал, так и прокричал. "Вся ваша теология, все заповеди, все мифы основаны на представлении о Боге как о старом мошеннике. И по совести, я не хочу и не могу продолжать отправлять службы во славу этого... этого..."
Х а н н а (спокойно)... старого мошенника?
Ш е н н о н. Да, злого, скорого на гнев старика. Ведь его же всегда расписывают этаким впавшим в детство, слабосильным, сварливым старикашкой, вроде тех, что живут в богадельне и потеют над головоломками, а если не получается, со злости опрокидывают столик. Да, да, говорю вам, теология именно... это и утверждает, обвиняя Бога в том, что он жестокий старый злодей да еще осуждает весь мир и безжалостно карает тех, кого сам же создал, карает их за собственные ошибки, допущенные при их сотворении. Ну и тут, конечно... ха-ха, ха... разразилась настоящая буря...
Х а н н а. Уже вне церкви?
Ш е н н о н. Да, мои прихожане так разбушевались, что забыли про меня. Вскочили со скамей и ринулись к своим черным, как тараканы, автомобильчикам... ха-ха-ха... а я, черт возьми, вопил им вслед... Гнался за ними бегом и все кричал... (Остановился перевести дух.)
Х а н н а. И все выкатились?
Ш е н н о н. А я ору им вслед: "Бегите домой, закройте все окна и двери, чтобы не слышать истинной правды о своем Боге!"
Х а н н а. Им, беднягам, конечно, ничего другого и не оставалось.
Ш е н н о н. Дорогая мисс Джелкс, Плезант-Вэлли в Виргинии - это фешенебельное предместье большого города, и все эти бедняги были весьма состоятельны.
Х а н н а (слегка улыбаясь). И какова же была... м-м... развязка?
Ш е н н о н. Развязка? Ну что ж, сана меня не лишили. Просто больше не допускали в церковь в Плезант-Вэлли и, кстати, запрятали меня в сумасшедший дом... с диагнозом: тяжелое нервное расстройство. Это их больше устраивало. Вот я и пошел по этой дорожке... вожу экскурсии по Божьему свету. И заметьте, гид - духовное лицо с крестом и крахмальным воротничком, подтверждающими его сан. Вещественные доказательства!
Х а н н а. Чего, мистер Шеннон?
Ш е н н о н (с некоторой робостью). Того, что лично я представляю себе Бога не как старого мошенника, а как... (Умолкает.)
Х а н н а. Вы недоговариваете...
Ш е н н о н. Нынче ночью разыграется буря, страшный электрический ураган. И тогда вы поймете, как представляет себе преподобный Лоренс Шеннон Бога всемогущего, который время от времени посещает сотворенный им мир... Я хочу вернуться в церковь и проповедовать, что Бог - это... гром и молния... и... и... (Протягивает руку в сторону океана.) Вот он! Вот это он! (Показывает на величественный, почти апокалипсический золотой закат.) Вот в этом его величие, дарующее забвение! И я стою пред ним на ветхой веранде этой убогой гостиницы, да еще не в сезон, предстаю пред ним в этой нищей развращенной стране, захваченной жадными до золота конкистадорами, которые вместе с распятием принесли с собой еще и стяги инквизиции. Да, и...

Пауза.

Х а н н а. Мистер Шеннон!
Ш е н н о н. Да?
Х а н н а (слегка улыбаясь). У меня такое чувство, что вы со всеми вашими прозрениями еще вернетесь в лоно церкви. И если тогда выдастся еще одно недоброе воскресное утро, окинете взглядом своих прихожан, их тупые, самодовольные физиономии и отыщете среди них несколько старых, совсем старых лиц, в глазах которых вы прочтете страстную мольбу о помощи, о вере и надежде... И тогда, мне кажется, вы не станете кричать, как в Плезант-Вэлли. Вы отложите припасенную вами жестокую проповедь, запрячете ее где-нибудь в алтаре и заговорите, о... нет, может быть, совсем не станете проповедовать, а только...
Ш е н н о н. Что?
Х а н н а. Просто подбодрите их, потому что вы, мистер Шеннон, знаете, как порой необходимо людям слово утешения.
Ш е н н о н (после минутной паузы). Дайте взглянуть. (Забирает у нее рисунок, который явно производит на него большое впечатление.)

Ханна смущена. Пауза.

Х а н н а. Где, вы сказали, разместила хозяйка вашу группу?
Ш е н н о н. Она велела мексиканцам отнести их багаж во флигель.
Х а н н а. А где этот флигель?
Ш е н н о н. Да здесь же, под горой. Но все мои леди, кроме молоденькой Медеи и другой Медеи, постарше, отправились на лодке со стеклянным днищем обозревать чудеса подводного мира.
Х а н н а. Ну что ж, когда вернутся, они смогут обозревать и мои акварели с помеченными на них ценами.
Ш е н н о н. Да, вы энергичное создание, честное слово! Фантастически хитрая пролаза.
Х а н н а. Да, вроде вас, мистер Шеннон. (Мягко отбирает у него блокнот.) Мистер Шеннон, если дедушка выйдет до моего возвращения из своей каморки под номером четыре, будьте добры, присмотрите за ним. Я постараюсь не задерживаться. (Хватает папку и быстро уходит.)
Ш е н н о н. Фантастика! Абсолютная фантастика!

Порыв ветра в пальмовых зарослях, и последние блики заходящего солнца рассыпаются по веранде золотыми монетами. Снизу слышатся крики. Появляются мексиканцы, еле удерживая в руках только что пойманную и завернутую в рубашку игуану. Она бьется изо всех сил, стараясь вырваться. Мексиканцы останавливаются перед кактусами, возле веранды, привязывают игуану к стойке. Шум привлекает внимание Мэксин, она выходит на веранду.

П е д р о. Tenemos fiesta. [Сегодня у нас будет пир (исп.)]
П а н ч о. Comeremos bien. [Поедим как следует (исп.)]
П е д р о. Damela, damela! Yo la atare. [Давай ее сюда! Я ее привяжу (исп.)]
П а н ч о. Yo la cogi - yo la atare! [Я поймал, я и привяжу! (исп.)]
П е д р о. Lo que vas a hacer es dejarla escapar! [Да ты ее упустишь (исп.)]
М э к с и н. Ammarla fuerte! Ole, ole! No la dejes escapar. Dejala moverse! [Привязывайте крепче! Скорей, скорей! Смотри не упусти. И чтобы двигаться могла! (исп.)] (Шеннону.) Они поймали игуану.
Ш е н н о н. Я и сам вижу, Мэксин.

Мэксин подносит ром-коко к самому лицу Шеннона.
Привлеченные шумом и криками мексиканцев, на веранде появляются немцы.

Ф р а у  Ф а р е н к о п ф (подбегает к Мэксин). В чем дело? Что случилось? Змея? Поймали змею?
М э к с и н. Нет. Ящерицу.
Ф р а у  Ф а р е н к о п ф (наигрывая отвращение.). У-у-у-у... ящерица! (Изображает такой ужас, словно перед ней сам Джек-потрошитель.)
Ш е н н о н (Мэксин). Любите игуанье мясо?
Ф р а у  Ф а р е н к о п ф. Вы будете ее есть? Есть? Эту большую ящерицу?
М э к с и н. А они очень вкусные. Напоминают куриное белое мясо.

Фрау Фаренкопф бежит к своим, все они возбужденно обсуждают по-немецки историю с игуаной.

Ш е н н о н. Если вы имеете в виду мексиканских кур, то это не слишком аппетитно. Мексиканские куры питаются падалью, от них и пахнет падалью.
М э к с и н. Нет, я имею в виду техасских курочек.
Ш е н н о н (мечтательно). Техасских... (Беспокойно ходит взад и вперед по веранде.)

Внимание Мэксин раздваивается: то она не может оторвать глаз от Шеннона, его высокой, стройной фигуры,
ни на минуту не остающейся в покое, то вдруг ее привлекают извивающиеся в борьбе с игуаной тела мексиканцев, лежащих
на животе под верандой. Она в раздумье, словно старается разобраться, кто из них сильнее влечет ее простое и чувственное естество.

(Оборачивается и видит ее глаза, устремленные на него.) Эта игуана - самец или самка?
М э к с и н. Ха! А кому интересно, какого она пола?..

Шеннон проходит мимо, почти касаясь ее.

Разве что другой игуане?
Ш е н н о н. А вы никогда не слыхали стишка про игуану? (Отбирает у нее ром-коко и, кажется, вот-вот выпьет, но лишь с гримасой понюхал.)

Мэксин посмеивается.

Жил гаучо юный по имени Бруно.
Слово "любовь" понимал он вот так:
"Женщины - прелесть, овечки - смак,
Но игуана - numero uno". [здесь - первый класс (исп.)]

На последних словах выплескивает ром-коко прямо на спину Педро, который с криком вскакивает с земли.

П е д р о. Hijo de la... [Сукин... (исп.)]
Ш е н н о н. Que? Que? [Что? Что? (исп.)]
М э к с и н. Vete! [Перестаньте! (исп.)]

Шеннон хохочет. Игуана удирает, мексиканцы с криками бегут за ней.
Она уже почти скрылась в зарослях, но один из них настигает ее и ловит.

П а н ч о. La iguana se escapo. [Игуана убежала (исп.)]
М э к с и н. Cogela, cogela! La cogiste? Si no la coges, te mordera el culo. La cogiste? [Ловите, ловите ее! Поймал? Если не поймаешь, она тебя сцапает. Поймал? (исп.)]
П а н ч о. La cogi! [Поймал! (исп.)]

Мексиканцы с игуаной снова скрываются под верандой.

М э к с и н (оборачиваясь, Шеннону). Мне показалось, ваше преподобие, или вы и вправду чуть не свернули с пути истинного и готовы выпить?
Ш е н н о н. Один запах спиртного уже вызывает у меня тошноту.
М э к с и н. А примете внутрь, не почувствуете запаха. (Прикасается к его вспотевшему лбу.)

Шеннон смахивает ее руку, как докучливого комара.

Ха! (Направляется к столику с напитками.)
Ш е н н о н (смотрит на нее с недоброй усмешкой). Дорогая моя Мэксин, того, кто сказал, что вам идут штаны, плотно облегающие зад, нельзя назвать вашим искренним другом... (Отворачивается от нее.)

В комнате дедушки шум падающего тела и хриплый, испуганный крик.

М э к с и н. Я знала, знала, что так будет! Старик грохнулся.

Шеннон бежит в комнату дедушки, за ним Мэксин.
Пока ловили сбежавшую игуану, постепенно стемнело. Здесь, по сути, конец картины. Однако переход к следующей не надо обозначать ни затемнением, ни занавесом. В полутьме появляется герр Фаренкопф, включает свет на веранде. Матовый свет большого шара, висящего посреди веранды, придает эпизодам, которые разыгрываются в этой части сцены, нечто нереальное. О большой жемчужно-матовый шар бьются ночные бабочки, гигантские мотыльки с тонкими, как паутинки, крылышками. И свет от прилипших к шару крылышек стал опаловым и чуть сказочным. Шеннон выводит старого поэта на веранду. Вид у старика безупречен - белоснежный костюм, черный шнурок галстука. Когда он проходит под матовым шаром, его львиная грива отливает серебром.

Д е д у ш к а. Кости целы. Я ведь резиновый.
Ш е н н о н. Путешественнику случается и падать во время его странствий.
Д е д у ш к а. Ханна! (Его зрение и слух так ослабели, что он принимает Шеннона за Ханну.) Я совершенно уверен, что здесь закончу поэму.
Ш е н н о н (очень громко и ласково). И у меня такое же чувство, дедушка.

Мэксин выходит вслед за ними из комнаты деда.

Д е д у ш к а. Никогда еще ни в чем не был так уверен.
Ш е н н о н (ласково, с легкой усмешкой). И я тоже.
Ф а р е н к о п ф (все это время, прижав к уху радиоприемничек, с восторгом слушает какую-то тихую передачу. Выключает приемник и, очень возбужденный, обращается ко всем). От центра Лондона до берега Ла-Манша - все в огне! Геринг, сам фельдмаршал Геринг, называет это "новой фазой нашей победы"! Бомбы! Зажигательные бомбы! Супер-бомбы! Каждую ночь!
Д е д у ш к а (до него доходит только повышенный тон этой тирады, которую он воспринимает как просьбу прочесть стихи. Стучит по полу своей тростью, откидывает голову и начинает читать стихи в приподнятом декламационном стиле).
Буйной и быстрой быть юности надо,
Ночь напролет танцевать до упаду,
И, ослепленный...
(Запинается, на лице испуг и смущение.)

Все это очень веселит немцев.

В о л ь ф г а н г (подходит к деду и кричит ему прямо в ухо). Сэр! Ваш возраст? Сколько вам лет?
Х а н н а (появляется на веранде. Подбегает к дедушке и отвечает за него). Девяносто семь.
Ф а р е н к о п ф. Сколько?
Х а н н а. Девяносто семь. Без малого сто лет.

Фаренкопф по-немецки повторяет это сообщение своей сияющей жене и дочери.

Д е д у ш к а (перебивая их).
...ликующий взгляд
Не устремлять ни вперед, ни назад;
Сдабривать шутки...
(Снова запнулся.)
Х а н н а (подсказывая, крепко держит деда под руку).
...вином искрометным,
(вместе с дедушкой)
Не сожалея о дне мимолетном,
Не замечая, как близок закат.
Юный всегда слепоте своей рад.

Немцы шумно развеселились. Вольфганг аплодирует поэту прямо в лицо.
Дедушка хотел раскланяться, но он слаб и, наклонясь вперед, не очень уверенно опирается на трость.
Шеннон крепко берет его под руку.

Х а н н а (показывает Вольфгангу рисунки). Если я правильно поняла, вы проводите здесь свой медовый месяц?

Он не отвечает ей; фрау Фаренкопф хохочет и как заведенная кивает головой.

(Повторяет по-немецки.) Habe ich recht, dass Sie auf Ihrer Hochzeitsreise sind? Was fur eine hubsche junge Braut! Ich mache Pastell-Skizzen... darf ich, wurden Sie mir erlauben?.. Wurden Sie, bitte... bitte... [У вас медовый месяц? Как прелестна новобрачная! Я рисую пастелью... не могла бы я?.. Вы мне позволите?.. Прошу вас... (нем.)]

Фаренкопф запевает нацистскую песню и ведет свою семейку к столику с ведерком шампанского,
Шеннон усаживает дедушку за другой столик.

Д е д у ш к а (очень веселый). Ханна! Какой у нас сегодня улов?
Х а н н а (смущенно). Дедушка, сядь и не кричи, пожалуйста.
Д е д у ш к а. А? Что они положили тебе в ручку, Ханна, серебро или бумажки?
Х а н н а (почти в отчаянии). Дедушка, не кричи! Садись за стол. Пора ужинать.
Ш е н н о н. Подкрепиться пора, дедушка!
Д е д у ш к а (несколько озадаченно, не унимается). Но сколько все-таки тебе выдали?
Х а н н а. Дедушка, прошу тебя!
Д е д у ш к а. Но они купили... удалось продать акварель?
Х а н н а. Ничего я им не продавала, дедушка.
М э к с и н. Ха!
Х а н н а (оборачивается к Шеннону. Ее обычное спокойствие изменяет ей). Не садится и не унимается.
Д е д у ш к а (подмигивая и улыбаясь, с видом опытной кокетки). Ха! Здорово мы их выпотрошили, Ханна?
Ш е н н о н. Сядьте, мисс Джелкс. (Он говорит, мягко, но настойчиво.)

Она сразу повинуется.

(Берет руку дедушки и вкладывает в нее смятый мексиканский банкнот. Громко.) Сэр! Сэр! Тут пять... долларов. Я кладу их вам в карман.
Х а н н а. Мы не принимаем милостыни, мистер Шеннон...
Ш е н н о н. Да что вы, я дал ему пять песо.
Д е д у ш к а. Неплохо за одно стихотворение!
Ш е н н о н. Сэр! Сэр! Достоинства ваших стихов несоизмеримы с жалким денежным вознаграждением.

Как-то по-особому, чуть шутливо нежен со стариком - все старое, умирающее так трогает нас, так ранит наши чувства, что рождается потребность в нежности, которую уже ничто не может сдержать. Это относится не только к Шеннону, но и к Ханне. И в отношении друг к другу они тоже перешли границы обычной сдержанности.

Д е д у ш к а. А? Да... (Он вконец измучен, но у него еще хватает сил кричать.) Мы тут можем сорвать большой куш, а?
Ш е н н о н. Можете быть совершенно уверены!
М э к с и н. Ха!

Шеннон метнул на нее свирепый взгляд. Мэксин с любезной улыбкой отходит к немцам.

Д е д у ш к а (задыхаясь и слегка пошатываясь, виснет на руке Шеннона, думая, что это Ханна). А что... в ресторане... очень много народу? (Оглядывается, ничего не видя.)
Ш е н н о н. Да, яблоку упасть негде. И еще за дверью стоит толпа.

Но старик не слышит.

Д е д у ш к а. Ханна, если здесь есть бар, где пьют коктейли, нам надо бы сначала там поработать. Куй железо, пока горячо... хо-хо... пока горячо...

Это уже смахивает на бред. И только такая сильная женщина, как Ханна, может сохранять выдержку.

Х а н н а. Он принимает вас за меня, мистер Шеннон. Помогите ему сесть и, пожалуйста, побудьте с ним минутку...

Отходит от стола и делает несколько глубоких вдохов и выдохов, словно ее только что вытащили из воды.
Шеннон усаживает старика в кресло, и тут дедушку сразу покидает лихорадочная живость, он откидывается на спинку и дремлет.

Ш е н н о н (приближаясь к Ханне). Что это вы так глубоко дышите?
Х а н н а. Одним в такую минуту нужно выпить, другие глотают пилюли. А я делаю несколько глубоких вдохов.
Ш е н н о н. Вы принимаете все слишком близко к сердцу. А ведь это естественно в его возрасте.
Х а н н а. Да, да, знаю. Но за эти два-три месяца у него уже не раз бывали подобные "небольшие мозговые явления", как вы их называете. А совсем еще недавно он был таким молодцом. Приходилось показывать паспорт, чтобы подтвердить, что он действительно старейший из ныне живущих поэтов. Мы кое-что зарабатывали и сводили концы с концами. Увидев, как он слабеет, я стала уговаривать его вернуться в Нантакет. Но маршрут всегда определял он, и тут он уперся, и ни в какую: "Нет, в Мексику!"... И вот мы здесь, на этой ветреной вершине, словно два пугала для птиц. Автобус, на котором мы ехали из Мехико, сломался на высоте пятнадцати тысяч футов над уровнем моря. Тут у него как раз и случилось это расстройство... Меня не так убивает потеря слуха и зрения, как эта... затуманенность сознания, - она меня просто убивает. Ведь до самого последнего времени у него была удивительно ясная голова. А вчера? Я истратила почти все, что у нас оставалось, на это кресло на колесах, чтобы привезти его сюда. Он настаивал, чтобы мы двигались дальше, пока не дойдем до моря... до "колыбели жизни", как он его называет... (Замечает, что тело дедушки безжизненно обмякло. Делает глубокий вдох и спокойно подходит к нему.)
Ш е н н о н (мексиканиам). Servicio! Aqui! [Подавайте! Быстрей! (исп.)]

Властный тон оказывает свое действие - мексиканцы уже подают рыбу.

Х а н н а. Какой вы добрый человек, мистер Шеннон. Не знаю, как вас благодарить. Сейчас разбужу его. Дедушка! (Тихонько хлопает в ладоши у самого уха деда.)

Старик просыпается и смущенно посмеивается.

Дедушка, смотри, полотняные салфетки. (Вынимает из кармана салфетку. Шеннону.) Я всегда ее ношу с собой на случай, если подадут бумажные.
Д е д у ш к а. Здесь просто изумительно... Ханна, надеюсь, что здесь можно заказывать "а-ля карт". Я бы заказал что-нибудь очень легкое, чтобы не клонило ко сну. Я хочу еще поработать после ужина... Собираюсь закончить здесь свою поэму.
Х а н н а. Дедушка! Мы обрели друга. Познакомься, дедушка, - его преподобие мистер Шеннон.
Д е д у ш к а (стараясь окончательно стряхнуть дремоту). Его преподобие?
Х а н н а (громко). Мистер Шеннон - епископальный священник, дедушка.
Д е д у ш к а. Служитель Бога?
Х а н н а. Служитель Бога, в отпуске.
Д е д у ш к а. Ханна, скажи ему, что я уже слишком стар для крестин, но еще слишком молод, чтобы меня отпевать. Вот если бы подвернулась богатая вдовушка, - на это я еще горазд, и тут мне больше сорока не дашь, - тогда без священника не обойдешься...

Он в восторге от своих шуточек. Отчетливо представляется, как он перекидывается этакими безобидными
остротами с бездельниками, возлежащими в шезлонгах всех отелей, где он бывал еще на рубеже двух столетий,
или с профессорскими женами в маленьких колледжах Новой Англии. Сейчас все это выглядит немного смешно
и трогательно - и его желание понравиться, и его игривость, и эти шуточки. Но Шеннон поддерживает этот тон,
старик отвлекает его от мыслей о себе.
"Скерцо" этой сцены идет под аккомпанемент ветра, дующего с моря все сильнее и сильнее и волнующего листву
тропических растений на горе. В небе все чаще сверкает молния.

А ведь если верить дамам, лишь немногим из них переваливает за сорок. Хо-хо-хо... Ханна, попроси его... благословить нашу трапезу. Мексиканская пища, безусловно, нуждается в благословении.
Ш е н н о н. Не прочтете ли молитву вы, сэр? Я присоединюсь. (У него развязался шнурок на башмаке.)
Д е д у ш к а. Скажи, что я окажу ему эту услугу лишь при одном условии.
Ш е н н о н. При каком, сэр?
Д е д у ш к а. Когда я после ужина удалюсь к себе, вы составите компанию моей дочери. Я ложусь спать с курами, а встаю с петухами, хо-хо-хо! Значит, вы - священнослужитель? Женаты или холосты?
Ш е н н о н. Холост, сэр. Ни одна нормальная цивилизованная женщина не пошла бы за меня, мистер Коффин.
Д е д у ш к а. Что он говорит, Ханна?
Х а н н а (в смущении). Дедушка, прочти молитву.
Д е д у ш к а (не слыша ее слов). Я называю ее дочерью, а на самом деле она дочь моей дочери. Мы заботимся друг о друге с тех пор, как она сразу потеряла и отца и мать, - это была первая автомобильная катастрофа на острове Нантакет.
Х а н н а. Читай молитву, дедушка.
Д е д у ш к а. Она у меня не модная вертушка: не гонится за модой и не вертится. Ханна так воспитана, что была бы замечательной женой и матерью, но... я старый эгоист и не отпускаю ее от себя.
Х а н н а (кричит ему прямо в ухо). Дедушка, дедушка, молитву!
Д е д у ш к а (с усилием подымаясь). Да, молитву... "Благослови, господи, трапезу нашу и нас самих, во славу твою! Аминь!" (Падает в кресло.)
Ш е н н о н. Аминь.

Сознание дедушки затуманивается, голова клонится вниз, он что-то шепчет про себя.

А стихи у него стоящие?
Х а н н а. Дедушка пользовался довольно широкой известностью перед первой мировой войной и еще некоторое время после войны, хотя первоклассным поэтом его не считали.
Ш е н н о н. Широкой известностью в узком кругу - так, что ли?
Х а н н а. Пусть так, зато вдохновение его никогда не было "узким". Я горжусь, что я его внучка. (Вынимает из кармана пачку сигарет, но только заглянула в нее и снова прячет в карман.)
Д е д у ш к а (бессвязно). Ханна, сегодня... слишком жаркое утро для... для такой горячей каши. (Уныло посмеиваясь, качает головой.)
Х а н н а (с быстрой, испуганной улыбкой, смущенно). Видите, еще не пришел в себя, - ему кажется, что сейчас утро.
Ш е н н о н. Фантастика, фантастика!
Х а н н а. Кажется, "фантастика" - ваше любимое слово, мистер Шеннон?
Ш е н н о н (мрачно поглядывая вниз с веранды). Да, верно. Вы же понимаете, мисс Джелкс, живешь двойной жизнью - реальной и выдуманной, фантастической. Кто знает, какая из них настоящая?
Х а н н а. По-моему, обе, мистер Шеннон.
Ш е н н о н. Но если живешь своими фантазиями, как было со мной в последнее время, а дело делать надо в реальности, плохо приходится - преследуют призраки. (Это сказано как что-то уже глубоко личное.) Мне казалось, здесь я одолею их, но положение изменилось. Я не знал, что хозяйка овдовела, превратилась в веселую вдовушку... (Посмеивается почти как дедушка.)
М э к с и н (весело напевая что-то про себя, подкатывает маленький столик с ведерком льда, кокосами и целым набором бутылок). Кому коктейль?
Х а н н а. Спасибо, миссис Фолк, нам не надо.
Ш е н н о н. Дорогая Мэксин, никто не пьет коктейли между рыбой и жарким.
М э к с и н. А дедушке неплохо бы выпить, чтобы проснуться. Старикам вино полезно, оно их подбадривает. (Кричит в ухо деду.) Дедушка, пуншу? (Почти касается Шеннона бедром.)
Ш е н н о н. Мэксин, у вас зад, - извините, мисс Джелкс, - у вас, Мэксин, ляжки слишком объемисты для этой веранды.
М э к с и н. Ха! А мексиканцам нравятся, если судить по тому, как они меня щиплют в автобусах. Да и немцам тоже. Каждый раз, когда я прохожу около господина Фаренкопфа, он ухитряется меня ущипнуть.
Ш е н н о н. Ну что ж, пройдитесь еще разок, может, ущипнет.
М э к с и н. Ха! Смешаю дедушке коктейль, чтобы он дотянул до конца обеда.
Ш е н н о н. Идите, идите к своим нацистам. Я сам смешаю. (Подходит к столику с напитками.)
М э к с и н (Ханне). А вам, дорогая? Содовой с лимонным соком?
Х а н н а. Спасибо, ничего не хочется.
Ш е н н о н. Мэксин, не заставляйте нервных людей еще больше нервничать.
М э к с и н. Дайте лучше я смешаю пунш для дедушки. А то вы черт знает что делаете, Шеннон.

Яростным толчком Шеннон запускает винный столик, словно таран, прямо в живот Мэксин. Бутылки летят на пол.
Мэксин с такой же силой запускает столик в Шеннона.

Х а н н а. Миссис Фолк, мистер Шеннон! Что за ребячество! Ради Бога, перестаньте!

Привлеченные шумом, подбегают немцы и заливаются радостным смехом. Шеннон и Мэксин, ухватившись за столик с разных сторон, толкают его друг на друга, свирепо оскалившись, как два гладиатора в смертельной схватке.
Немцы заливаются смехом и болтают по-немецки.

Мистер Шеннон, перестаньте! (Немцам.) Bitte! Nehmen Sie die Spirituosen weg! Bitte, nehmen Sie die weg! [Уберите, пожалуйста, бутылки! Уберите все отсюда! (нем.)]

Шеннон вырвал столик из рук Мэксин и с силой двинул его в сторону немцев. Те визжат от восторга.
Столик с грохотом стукнулся о стену веранды. Шеннон спрыгнул со ступенек, скрывается за листвой. В зарослях кричат птицы.
Наконец немцы возвращаются к своему столику, и внезапно наступает тишина.

М э к с и н. Совсем с ума сошел, скотина ирландская!.. Сук... су... сумасшедший!
Х а н н а. Миссис Фолк, он ведь пытается бросить пить.
М э к с и н. А вы не вмешивайтесь! Все время вмешиваетесь не в свое дело!
Х а н н а. Мистер Шеннон... в опасном состоянии.
М э к с и н. Я знаю, дорогая, как с ним обращаться. А вы только сегодня с ним встретились. Вот коктейль для дедушки.
Х а н н а. Пожалуйста, не называйте его дедушкой.
М э к с и н. Шеннон же называет.
Х а н н а (беря у нее бокал). Но у него это не звучит так свысока, как у вас. Мой дедушка - джентльмен в самом прямом значении этого слова. Настоящий джентльмен.
М э к с и н. А вы кто?
Х а н н а. Его внучка.
М э к с и н. И все?
Х а н н а. По-моему, вполне достаточно.
М э к с и н. Да вы уж дошли до точки! Используете больного старика, чтобы пролезать в гостиницы, не заплатив даже за день вперед. Да-да, таскаете его за собой, как мексиканские нищенки таскают больных детей, чтобы разжалобить туристов.
Х а н н а. Я вам сказала, у меня нет денег.
М э к с и н. Да, а я вам ответила, что недавно овдовела и попала в такой переплет, что в пору было вместе с мужем самой броситься на дно морское.

В зарослях показывается Шеннон, но ни Мэксин, ни Ханна не замечают его.

Х а н н а (стараясь быть спокойной). Завтра на рассвете я пойду в город, поставлю мольберт на площади, буду продавать акварели, рисовать портреты туристов. Я не слабый человек. И такая неудача, как здесь, у меня не часто случается.
М э к с и н. И я тоже не слабый человек.
Х а н н а. Да про вас и не скажешь. Перед вашей силой даже страх испытываешь.
М э к с и н. И правильно. Но интересно, как вы доберетесь до Акапулько без денег на такси или хотя бы на билет в автобусе?
Х а н н а. На своих двоих, миссис Фолк. Мы, островитяне, хорошие ходоки. И если вы сомневаетесь в моих словах и действительно думаете, что я дошла до точки, могу посадить дедушку в кресло, повезти вниз по этой тропинке к шоссе и дальше по шоссе в город.
М э к с и н. И будете катить десять миль, в грозу?
Х а н н а. Да, буду! И довезу!

В этой перепалке она превосходит Мэксин душевной силой. Обе стоят у стола. Дедушка во сне откидывает голову.

М э к с и н. Я бы вас не пустила.
Х а н н а. Но вы же недвусмысленно дали понять, что не хотите оставить нас даже на эту ночь.
М э к с и н. В грозу старика сдует с коляски, как опавший лист.
Х а н н а. И все-таки он не захочет оставаться там, где ему не рады. И я этого не хочу. Ни для него, ни для себя, миссис Фолк. (Мексиканцам.) Где наше кресло на колесах? Куда вы поставили кресло моего дедушки?

Их разговор разбудил дедушку.

Д е д у ш к а (не разобравшись в ситуации, пытается встать, стучит тростью по полу и начинает декламировать).
Мир любовью называет
Давний тот мотив,
Что старик скрипач играет,
В кабаке подпив.
Обезумев и шатаясь,
Он выводит...
Х а н н а. Дедушка, не сейчас! Только не сейчас, дедушка!.. Ему показалось, что его попросили читать стихи. (Усаживает его на место.)

Ханна и Мэксин все еще не подозревают о присутствии Шеннона.

М э к с и н. Успокойтесь, дорогая.
Х а н н а. А я совершенно спокойна, миссис Фолк.
М э к с и н. Зато я не спокойна, вот беда.
Х а н н а. Я понимаю, миссис Фолк. Вы недавно потеряли мужа. И может быть, тоскуете о нем сильнее, чем отдаете себе в том отчет.
М э к с и н. Нет. Вся беда в Шенноне.
Х а н н а. Вы хотите сказать, в его нервном состоянии и...
М э к с и н. Да нет. В самом Шенноне. Я хочу, дорогая моя, чтобы вы отступились от него. Вы не для Шеннона, и Шеннон не для вас!
Х а н н а. Миссис Фолк, я старая дева, и мне уже под сорок.
М э к с и н. Я-то чувствую, как вы оба трепещете. Я издали чую подобную дрожь, которая начинает бить сразу двоих. И как только вас сюда принесло, я сразу ее почувствовала в вас и Шенноне. И, верьте мне, только это повело к недоразумениям между нами. Оставьте Шеннона в покое, дорогая, и живите себе здесь с вашим дедушкой, пока не надоест.
Х а н н а. Миссис Фолк, похожа я на женщину-вамп?
М э к с и н. Они разные бывают. Каких только вамп я здесь не насмотрелась!
Шеннон (подходя к столику). Мэксин, я вам уже говорил - не заставляйте нервных людей еще больше нервничать. Но вы не слушаете.
М э к с и н. Вам бы в самый раз выпить.
Ш е н н о н. Предоставьте мне самому решать за себя.
Х а н н а. Может, присядете к нам, мистер Шеннон, и поедите? Пожалуйста! Сразу станет легче.
Ш е н н о н. Я не голоден.
Х а н н а. Тогда просто посидите с нами. Пожалуйста...

Шеннон присаживается к столу Ханны.

М э к с и н (в сторону Ханны, с угрозой). Ну хорошо... хорошо...
Д е д у ш к а (слегка приподнимаясь, бормочет). Изумительно... изумительное местечко...

Мэксин отходит и откатывает столик с винами в сторону немцев.

Ш е н н о н. И вы бы в самом деле ушли?
Х а н н а. Вам не приходилось играть в покер, мистер Шеннон?
Ш е н н о н. Хотите сказать, просто блефовали?
Х а н н а. До некоторой степени.

Поднимается ветер. И кажется - это глубокий вздох океана волнует листву джунглей.

Сейчас начнется гроза. Надеюсь, ваши дамы уже не катаются по морю на своей лодке со стеклянным днищем, обозревая подводные чудеса?
Ш е н н о н. Плохо вы знаете этих леди. Но они, пожалуй, успели вернуться и уже танцуют в ресторанчике под пианолу да строят новые козни, как бы половчее выжить меня с работы.
Х а н н а. А чем вы займетесь, если вас...
Ш е н н о н. Выкинут? Вернусь в церковь или... поплыву прямиком в Китай.

Ханна вынимает смятую пачку сигарет и, обнаружив, что остались только две штуки,
решает их приберечь до случая и снова прячет в карман.

Можно попросить у вас сигарету, мисс Джелкс?

Она подает пачку.

(Комкает, и выбрасывает за перила.) Никогда не курите этих сигарет. Их делают из окурков, которые нищие собирают в мусорных ямах в Мехико. (Вынимает коробочку английских сигарет.) Курите! Импортные. В герметической упаковке. Единственная роскошь, которую я себе позволяю.
Х а н н а. Ну что ж, благодарю вас, выкурю, поскольку вы выбросили мои.
Ш е н н о н. Я хочу вам сказать кое-что о вас самой. Вы - леди, настоящая леди! И широкая натура.
Х а н н а. А собственно, чем я заслужила подобный комплимент?
Ш е н н о н. Это не комплимент, просто констатация подмеченного мною факта. Подмеченного несмотря на то, что сейчас я не способен ничего замечать вокруг себя. Вы вынули свои мексиканские сигареты, увидели, что осталось только две, и, помня, что не можете себе позволить купить даже эту дешевую отраву, спрятали их на крайний случай. Верно?
Х а н н а. Все подмечено с беспощадной точностью, мистер Шеннон.
Ш е н н о н. Но когда я попросил сигарету, вы сразу, не колеблясь, предложили мне всю пачку.
Х а н н а. А вы не делаете из мухи слона?
Ш е н н о н. Напротив, дорогая, - превращаю слона в муху, большое свожу к малому. (Взял сигарету в зубы, но у него нет спичек.)

Ханна дает ему прикурить.

Где вы научились зажигать спички на ветру?
Х а н н а. О, мало ли каким полезным мелочам пришлось научиться. Лучше бы научиться чему-нибудь посерьезней.
Ш е н н о н. Например?
Х а н н а. Например, как вам помочь, мистер Шеннон...
Ш е н н о н. Теперь я знаю, почему меня тянуло сюда.
Х а н н а. Чтобы встретиться с человеком, который умеет зажигать спички на ветру?
Ш е н н о н (взгляд его опущен, голос слегка дрогнул). Чтобы встретить человека, который хочет мне помочь, мисс Джелкс. (Смущен, быстро отворачивается, чтобы она не успела заметить слезы у него на глазах.)

Она смотрит на него с той же нежностью, как на дедушку.

Х а н н а. Вы так давно не встречались ни с кем, кто хотел бы вам помочь, или же вы...
Ш е н н о н. Что?
Х а н н а. ...так были заняты борьбой с самим собою, что просто не замечали, когда люди по мере сил хотели вам помочь? Я знаю, чаще всего люди дьявольски мучают один другого, но иногда им удается разглядеть и понять друг друга, и тогда, если они не безнадежно жестоки, им хочется помочь друг другу всем, чем могут... А теперь - хотите помочь мне? Присмотрите за дедушкой, пока я уберу акварели с веранды во флигеле, а то вот-вот разразится гроза.

Он быстро кивает и закрывает лицо ладонями. Она шепчет: "Спасибо!" - и быстро уходит с веранды.
На полпути, при ударе грома и шуме начинающегося дождя, Ханна оборачивается.

Ш е н н о н (подошел к дедушке). Дедушка! Дедушка! Давайте-ка встанем, пока нас не застиг дождь. Дедушка!
Д е д у ш к а. Что? Что?

Шеннон помогает ему встать. Бережно отводит в глубь веранды. Ханна бежит к флигелю.
Мексиканцы быстро убирают посуду, складывают столики и ставят их к стене. Шеннон и дедушка стоят у стены
и смотрят на грозу - так ждут расстрела, бесстрашно глядя на прицелившихся уже солдат.

М э к с и н (очень возбуждена, отдает приказания мексиканцам). Pronto, pronto, muchachos! Pronto, pronto! Llevaros todas las cosas! Pronto, pronto! Recoge los platos. Apurate con el mantel! [Скорей, скорей, мальчики! Поторопитесь! Собирайте все со столиков! Скорей, скорей! Убирайте тарелки! Скатерть, скатерть складывайте! (исп.)]
П е д р о. Nos estamos danto prisa. [Да мы и так спешим (исп.).]
П а н ч о. Que el chubasco lave los platos! [Пусть дождем тарелки вымоет! (исп.)]

Семейка немцев воспринимает грозу как апофеоз вагнеровской оперы; вскочив на ноги, они восторженно поют, пока мексиканцы убирают их стол. Яркие вспышки молний рвутся в небе, и кажется, будто гигантская белая птица устремилась к вершине горы Коста Верде. Прижимая к груди акварели, появляется Ханна.

Ш е н н о н. Все успели собрать?
Х а н н а. Да, и как раз вовремя. Вот он, ваш Бог, мистер Шеннон!
Ш е н н о н (спокойно). Да, вижу, слышу, узнаю его. И если он не понял, что я узнал его, то да поразит он меня своей молнией. (Отходит от стены к краю веранды.)

Серебряная пелена дождя, завесившая веранду, поглощает свет, делая очертания фигур на веранде еле различимыми. Все теперь серебрится, блестит. Шеннон протягивает руки под потоки дождя, поворачивает их, словно хочет охладить. Подставляет ладони, чтобы набрать в них воды и смочить разгоряченный лоб. Дождь все усиливается, ветер доносит звуки маримба-джаза. Шеннон отрывает руки от горящего лба и протягивает их сквозь пелену дождя, будто хочет дотянуться до чего-то. Ничего не видно, кроме этих протянутых рук. И вдруг яркая молния освещает у стены фигуры Ханны и дедушки, стоящих позади Шеннона, и в то же мгновение гаснет матовый шар, свисающий с потолка веранды. И пока медленно опускается занавес, яркое пятно света не меркнет на протянутых руках Шеннона.
В постановке все эти сценические эффекты не должны заслонять гораздо более важное - людей. Это ни в коем случае не должно быть эффектом "под занавес". Слабая, еле слышная на ветру музыка маримба-джаза из ресторана доносится, пока не зажгутся огни в зале.



ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ


Там же, несколько часов спустя. Третий, четвертый, пятый номера слабо освещены. В третьем номере мы видим Ханну, а в четвертом дедушку. За столиком на веранде Шеннон, сняв рубашку, пишет письмо епископу. Все столики, кроме этого, сложены и составлены к стене. Мэксин вешает на веранде гамак, снятый на время обеда. Электричество все еще не зажглось, в номерах горят керосиновые лампы. Небо совсем очистилось, светит полная луна, и вся веранда залита ослепительно ярким-серебряным светом, отражающимся в каждой капле недавнего дождя. Тропический ливень проник всюду, и даже на веранде здесь и там поблескивают серебром небольшие лужицы. В стороне горшок с углями от москитов, которые особенно злобствуют после тропического дождя, как только ветер поутихнет.
Шеннон лихорадочно быстро пишет и то и дело хлопает себя по голове, спине, груди, убивая москитов. Он весь в поту, дышит как бегун после длинной дистанции и что-то шепчет про себя, то и дело шумно вздыхая и откидывая назад голову; в отчаянии глядит в ночное небо. За москитной сеткой, на стуле, очень прямо сидит Ханна с маленькой книжкой в руках, делая вид, что читает. Но глаза ее устремлены на Шеннона - словно она его ангел-хранитель. Волосы ее распущены. Дедушка, слегка раскачиваясь взад и вперед, сидит на узкой кровати, явно пытаясь вспомнить строфы новой поэмы, которую пишет уже "двадцать с чем-то лет" и которая, он это знает, будет для него последней. По временам слышится музыка из приморского ресторанчика.

М э к с и н. Что, ваше преподобие, готовите проповедь на будущее воскресенье?
Ш е н н о н. Я пишу очень важное письмо, Мэксин. (Прямой намек, чтобы ему не мешали.)
М э к с и н. Кому, Шеннон?
Ш е н н о н. Декану школы богословия, в Сьюэни.

Мэксин про себя повторяет: "Сьюэни".

И был бы вам очень признателен, дорогая Мэксин, если бы вы еще сегодня послали его с Педро или Панчо в город, чтобы оно могло уйти рано утром.
М э к с и н. А мальчики уже удрали в пикапе в ресторан пить холодное пиво и обнимать горячих потаскушек.
Ш е н н о н. Фред умер... и тем лучше для него...
М э к с и н. Дитя мое, вы неправильно понимаете мое отношение к Фреду. Мне его очень недостает. Но последнее время мы уже не только не спали вместе, но даже и не разговаривали по-людски. Никаких ссор, никаких недоразумений. Но если за весь день мы перекинемся парой слов - то уже длинный разговор.
Ш е н н о н. Фред знал, когда меня преследовали мои призраки, ему все бывало ясно без слов. Посмотрит и скажет: "Ну что, Шеннон, опять навалилось?"
М э к с и н. Ну вот, а со мной только "да" и "нет".
Ш е н н о н. Может быть, он понимал, что вы стали свиньей?
М э к с и н. Ха! Вы прекрасно знаете, как мы с Фредом уважали друг друга. Но вы же понимаете... такая разница в возрасте...
Ш е н н о н. А Педро и Панчо на что?
М э к с и н. Слуги... Они недостаточно уважают меня. Если дашь слугам слишком много воли, они перестают вас уважать, Шеннон. А это, как бы вам сказать... унизительно.
Ш е н н о н. Тогда почаще ездите в город на автобусе, чтобы мексиканцы побольше вас тискали и щипали. Или уж пусть герр Фаренкопф вас уважит как следует...
М э к с и н. Ха! Вы меня убиваете... Я уж подумывала, а не распродать ли все и вернуться в Штаты, в Техас? Открыть неподалеку от какого-нибудь бойкого городишка - Хьюстона или Далласа, например, - туристский кемпинг и сдавать внаем кабинки деловым людям, когда им срочно потребуется уютный и укромный уголок, где можно сверхурочно подиктовать миленькой секретарше, которая не умеет писать на машинке и не знает стенографии, несколько деловых писем... Ром-коко бесплатно, в ванной - биде... Я хочу ввести в Штатах биде...
Ш е н н о н. Неужели вам только это и нужно в жизни, Мэксин?
М э к с и н. И да и нет, беби. Любить человека - одно дело, а только спать с ним - совсем другое. Даже я это понимаю.

Шеннон встает.

Но мы оба подошли уже к тому перевалу, когда надо устраиваться в жизни основательно, а не витать в облаках.
Ш е н н о н. Я не хочу заживо гнить.
М э к с и н. Зачем же? Разве я допущу! Я помню один ваш разговор с Фредом на этой веранде. Вы рассказывали, с чего пошли все ваши напасти. Вы сказали, что мама укладывала вас в кроватку, когда вам еще не хотелось спать, и тогда вы предались пороку маленьких мальчиков. Но однажды она застукала вас на месте преступления и здорово отлупила. Вы сказали, что мама вынуждена была вас наказать, потому что, как видно, Бог прогневался не меньше, чем она. И уж лучше, что она сама вас наказала, а то Бог наказал бы еще строже.
Ш е н н о н. Я ведь рассказывал Фреду!
М э к с и н. А я все слышала. По вашим словам, вы так любили и Бога, и маму, что перестали грешить, дабы их не огорчать. Но грех доставлял вам тайные радости, и вы затаили зло и на маму, и на Бога за то, что они вас лишили такого удовольствия. И вы отомстили Богу своими безбожными проповедями, а маме - тем, что принялись портить молоденьких девушек.
Ш е н н о н. Я не произнес ни одной безбожной проповеди и никогда не произнесу, не смогу произнести, когда вернусь в лоно церкви.
М э к с и н. А вы не вернетесь. Кстати, вы упомянули в своем письме декану школы богословия, что вас обвиняют в совращении, наказуемом законом?
Ш е н н о н (так сильно оттолкнув стул, что тот опрокинулся). Да оставите вы меня в покое в конце концов? С тех пор как я здесь, у вас, вы ни минутки не дали мне передохнуть. Пожалуйста, оставьте меня в покое! Ради Бога!
М э к с и н (безмятежно улыбаясь его ярости). О беби...
Ш е н н о н. Что значит: "О беби"? Что вам нужно от меня, Мэксин?
М э к с и н. Только вот это... (Нежно тормошит волосы Шеннона.)
Ш е н н о н (отбрасывая ее руку). О Боже... (Покачивая головой, с беспомощным смешком, спускается с веранды.)
М э к с и н. Мой повар-китаец всегда твердит одно: "Не надо потеть!.. Не надо потеть!" Он говорит, что в этом вся философия. Вся его китайская философия в трех словах: "Не надо потеть!" С вашей-то репутацией, да еще под угрозой судебного преследования за совращение, где уж вам вернуться в церковь! Разве что к "Святым вертунам", если в их секте будут молоденькие вертушки, а на полу их святилища найдется охапка сена.
Ш е н н о н. Съезжу в город на автобусе и сегодня же отправлю письмо. Сам! (Идет к тропинке, но слышит внизу голоса, раздвигает листву, осматривает путь.)
М э к с и н (спускаясь с веранды). Не забудьте о призраке, он где-нибудь здесь.
Ш е н н о н. Мои дамы что-то замышляют. Собрались на дороге, возле автобуса.
М э к с и н. Объединились против вас, Шеннон. (Подходит к нему.)

Он отодвигается в сторону.
Мэксин смотрит вниз. В своей комнате Ханна встает из-за стола (она освободила его, чтобы писать письма),
снимает с крючка халат, который носят в театре Кабуки, и надевает его, как актеры надевают костюм в своей уборной.
Комната дедушки слабо освещена. Он все еще раскачивается взад и вперед, сидя на краешке кровати, и еле слышно
бормочет строфы неоконченной поэмы.

Да... А вон еще какой-то маленький толстячок, сдается мне - Джейк Лэтта. Ну да, Джейк Лэтта. Видно, послали принять у вас группу, Шеннон.

Шеннон взглянул вниз и дрожащими руками пытается зажечь сигарету.

Ну и пусть. "Не надо потеть!" Вон идет сюда... Поговорить с ним вместо вас?
Ш е н н о н. Я и сам могу. Не вмешивайтесь, пожалуйста. (Старается взять себя в руки.)

Во время последующей сцены Ханна стоит неподвижно за москитной сеткой - кажется,
будто эта фигура написана на холсте.

Л э т т а (появляется снизу, запыхавшись, но сияя приветливой улыбкой. Подымается по ступеням веранды). Привет, Ларри.
Ш е н н о н. Здорово, Джейк. (Вкладывая только что написанное письмо в конверт.) Миссис Фолк, дорогая, это надо отправить воздушной почтой.
М э к с и н. Но раньше надо написать адрес.
Ш е н н о н. О! (Смеясь, выхватывает у нее письмо. Шарит по карманам, ищет записную книжку, силясь справиться с волнением; пальцы дрожат.)
Л э т т а (подмигивая Мэксин). Как он тут, Мэксин?
М э к с и н (с легкой улыбкой). Заставить бы его выпить, лучше бы себя почувствовал.
Л э т т а. А вы не можете?
М э к с и н. Нет, даже ром-коко не пьет.
Л э т т а. Выпьем ром-коко, Ларри.
Ш е н н о н. Пейте сами, Джейк, а у меня группа дам, о которых надо заботиться. Я-то знаю, в нашей работе бывают моменты, требующие хладнокровия и абсолютной трезвости. А вы, Джейк? Еще не сделали этого открытия? Кстати, каким ветром вас занесло сюда? Вы здесь с группой?
Л э т т а. Я приехал, Ларри, принять вашу.
Ш е н н о н. Интересно! По чьему же распоряжению, Джейк?
Л э т т а. Получил в пути телеграмму с предложением принять вашу группу и присоединить к моей... поскольку у вас легкий нервный припадок и...
Ш е н н о н. Покажите телеграмму. Ну?!
Л э т т а. Шофер сказал, вы забрали ключ от зажигания.
Ш е н н о н. Верно. Ключ у меня... это моя группа, и ни автобус, ни группа не двинутся с места, пока я не распоряжусь.
Л э т т а. Ларри, вы больны, дорогой. И не доставляйте мне неприятностей.
Ш е н н о н. Из какой тюрьмы, жирное вы ничтожество, вас выручили под залог?
Л э т т а. Отдайте ключ, Ларри.
Ш е н н о н. Где вас откопали? Никакой группы у вас нет! С тридцать седьмого года вам не поручали никаких групп.
Л э т т а. Отдайте мне ключ от автобуса, Ларри, и поскорей!
Ш е н н о н. Этакому свиному рылу?!
Л э т т а. Миссис Фолк, где комната его преподобия?
Ш е н н о н. Ключ у меня. (Хлопнув себя по карману.) Здесь, вот в этом кармане! Хочешь взять? Попробуй достань, жирная харя!
Л э т т а. Миссис Фолк, какие слова употребляет его преподобие...
Ш е н н о н (вынимая ключ). Видел? (Снова прячет ключ.) А теперь проваливай туда, откуда явился. Моя группа остается здесь еще три дня, потому что не все леди в состоянии сейчас продолжать путешествие, так же... так же, как и я...
Л э т т а. Они уже садятся в автобус.
Ш е н н о н. А как вы собираетесь его завести?
Л э т т а. Ларри, не заставляйте звать шофера, чтобы подержать вас, пока я выну ключ. Хотели посмотреть телеграмму компании? Вот, пожалуйста. (Показывает.) Прочтите.
Ш е н н о н. Вы сами послали эту телеграмму.
Л э т т а. Из Хьюстона?
Ш е н н о н. Попросили кого-нибудь послать из Хьюстона. Что это доказывает? А "Бюро Блейка" - что оно собой представляло, до того как заполучило меня? Ровно ничего! Ничего! И вы полагаете, меня отпустят? Хо-хо! Эх, Лэтта, вся текила, которую вы в жизни выпили, и все ваше распутство кинулись вам в голову.

Лэтта громко зовет Хэнка.

Вы что, не понимаете, что значит моя работа для фирмы? Не видели проспектов, в которых специально упоминается - подчеркивается! - что гидом особых групп является его преподобие Лоренс Шеннон, доктор богословия, путешествующий вокруг света, лектор, сын священнослужителя и внук епископа, прямой потомок двух губернаторов колониальных времен?

На ступенях веранды мисс Феллоуз.

Мисс Феллоуз читала проспект и помнит, что там сказано обо мне.
М и с с  Ф е л л о у з (Лэтте). Взяли ключ?
Л э т т а (зажигая сигарету грязными дрожащими пальцами). Сейчас придет шофер, леди, и отберет у него.
Ш е н н о н. Ха-ха-ха-ха... (Так смеется, что вынужден прислониться к стене веранды.)
Л э т т а (касаясь пальцем лба). Свихнулся...
Ш е н н о н. Ну что ж, у этих леди... во всяком случае, у некоторых из них, если не у всех... в первый раз в жизни была возможность лично свести знакомство с джентльменом и по рождению, и по воспитанию, с которым при других обстоятельствах им бы вовек не познакомиться; не говоря уже, конечно, о возможности оскорблять его, обвинять и...
М и с с  Ф е л л о у з. Шеннон! Все девушки уже в автобусе, и мы хотим немедленно уехать. Сию же минуту отдайте ключ!

На тропинке показался Хэнк. Весело насвистывает, но его не замечают.

Ш е н н о н. Не будь у меня такого чувства ответственности за группы, которыми я руковожу, я бы с удовольствием уступил вашу - она мне достаточно неприятна - этому дегенерату, Джейку Лэтте. Да, я бы отдал ключ, который у меня в кармане, даже этому подонку Лэтте... Но, к счастью для вас, я не настолько безответствен. Нет, нет... Вне зависимости от того, как относятся ко мне члены группы, я всегда чувствую себя ответственным за них до той минуты, пока не привожу их к конечному пункту путешествия.

На веранду поднимается Хэнк.

Привет, Хэнк! Вы мне друг или враг?
Х э н к. Ларри, я должен получить у вас ключ, надо уезжать.
Ш е н н о н. Значит, враг! А я на вас надеялся, Хэнк. Думал, вы мне друг.

Хэнк скручивает ему руки, Лэтта изымает ключ. Ханна закрывает глаза рукой.

Ладно, ладно, отняли. Силой. И это освобождает меня от всякой ответственности. Забирайте всех леди в этом автобусе и сматывайтесь. Эй, Джейк, а вам приходилось видеть в Техасе этаких мегер? (Кивает в сторону мисс Феллоуз.)

Она подскакивает к нему и дает пощечину.

Благодарю вас, мисс Феллоуз! Лэтта, минуточку! Я не хочу остаться на мели. У меня в этом маршруте были всякие непредвиденные расходы. И не осталось денег на билет до Хьюстона и даже до Мехико. Если компания действительно предложила вам принять мою группу, они, конечно... (почти задыхаясь) я в этом совершенно уверен! - должны были дать вам кое-что для меня в счет... выходного пособия? По крайней мере столько, чтобы доехать до Штатов...
Л э т т а. Я не получал для вас денег.
Ш е н н о н. Мне неприятно не верить вам, но...
Л э т т а. Мы довезем вас до Мехико. Сядете с шофером.
Ш е н н о н. Вы бы на моем месте, конечно, так и сделали, Лэтта... Но я нахожу это унизительным. Ну! Отдавайте мои деньги.
Л э т т а. Компания вынуждена возместить этим леди половину стоимости их тура. На это и пойдет ваше выходное пособие. И мисс Феллоуз говорит, что вы и так повыманили деньжат у девушки, которую совратили...
Ш е н н о н. Мисс Феллоуз, вы действительно сказали такую...
М и с с  Ф е л л о у з. В ту ночь, когда Шарлотта пошла с вами в город, она потратила двадцать долларов.
Ш е н н о н. После того как я истратил все свои деньги...
М и с с  Ф е л л о у з. А на что? На проституток в притонах, куда вы ее водили?
Ш е н н о н. Мисс Шарлотта потратила свои двадцать долларов после того, как я истратил все, что у меня было с собой. И мне никогда не нужны были... я никогда не хотел иметь ничего общего с проститутками...
М и с с  Ф е л л о у з. Вы водили ее в такие притоны, как...
Ш е н н о н (перебивая). Я показал ей то, что ей хотелось увидеть. Спросите сами. Я показал ей Сан-Хуан-де-Летран, показал ей Тенампа и другие места, не обозначенные в проспекте. Я показал ей не только висячие сады, дворец Максимилиана, часовню безумной императрицы Карлотты, мадонну из Гваделупы, памятник Хуаресу, остатки цивилизации ацтеков, меч Кортеса, головной убор Монтесумы, но и кое-что другое - все, что она просила показать. Где она? Где мисс... О, она там, в автобусе. (Перегибается через перила и кричит вниз.) Шарлотта! Шарлотта!
М и с с  Ф е л л о у з (хватая его за руку и оттаскивая от перил). Не смейте!
Ш е н н о н. Чего не сметь?
М и с с  Ф е л л о у з. Звать ее, говорить с ней, приближаться к ней, подлый вы человек...

С торжественностью и быстротой кукушки, выскакивающей из часов, чтобы возвестить время, в углу веранды
появляется Мэксин. Появляется и стоит здесь, некстати улыбаясь, смотрит, не мигая, своими большими, словно
нарисованными на круглом улыбающемся лице глазами.
Ханна неподвижно держит одной рукой позолоченный японский веер, другой откидывает сетку на двери, будто хочет
броситься на помощь Шеннону. В ее позе есть что-то напоминающее танцовщиц театра Кабуки.

Ш е н н о н (вновь становится отменно вежлив). Ну что ж, и не надо. Я только хотел, чтобы она подтвердила мои слова: что я показывал ей все это по ее просьбе, а не по собственной инициативе. Я только предложил свои услуги, когда она сказала, что ей хотелось бы посмотреть достопримечательности, не обозначенные в проспекте... которые не всегда показывают туристам. Например...
М и с с  Ф е л л о у з. Например, ваш номер в отеле? И что еще? Она вернулась вся искусанная блохами.
Ш е н н о н. Ну, ну, пожалуйста, не преувеличивайте. От Шеннона еще никто блох не набирался.
М и с с  Ф е л л о у з. Но ее платье пришлось отдать в дезинфекцию.
Ш е н н о н. Я понимаю ваше раздражение, но вы все-таки слишком далеко заходите, давая понять, что Шарлотта у меня набралась блох. Я не отрицаю того...
М и с с  Ф е л л о у з. Подождите, пока фирма получит мое письмо!
Ш е н н о н. Я не отрицаю, вполне возможно, что могут искусать блохи, когда осматриваешь ту часть города, которая обычно скрыта от глаз публики, далека от больших бульваров, от элегантных ночных клубов и даже от фресок Диего Риверы, но...
М и с с  Ф е л л о у з. Это вашему преподобию, лишенному сана, надо произносить с кафедры.
Ш е н н о н (угрожающе). Вы это слишком часто повторяете. (Хватает ее за руку.) И на этот раз при свидетелях. Мисс Джелкс! Мисс Джелкс!
Х а н н а (приподнимая москитную сетку). Да, мистер Шеннон! В чем дело?
Ш е н н о н. Вы слышали, что эта...
М и с с  Ф е л л о у з. Шеннон! Уберите руку!
Ш е н н о н. Мисс Джелкс, скажите только, вы слышали, что эта... (Голос вдруг срывается странным рыдающим звуком. Подбегает к стене и начинает колотить по ней кулаками.)
М и с с  Ф е л л о у з. Я потратила сегодня весь вечер на междугородные переговоры - больше двадцати долларов извела, чтобы выяснить личность этого самозванца.
Х а н н а. Только не самозванца. Вы не смеете так говорить!
М и с с  Ф е л л о у з. Вас выгнали из церкви за атеизм и совращение девушек!
Ш е н н о н (оборачиваясь). Перед Богом и людьми - вы лжете, лжете!
Л э т т а. Мисс Феллоуз, я хочу, чтобы вы знали - наша компания была введена в заблуждение насчет прошлого этого типа. И теперь фирма, конечно, позаботится, чтобы Шеннона внесли в черный список и не допускали к работе ни в одной туристической компании в Штатах.
Ш е н н о н. А как насчет Африки, Азии, Австралии?! Я ведь путешествовал по всему свету, Джейк, по всему Божьему свету. И никогда не придерживался в точности маршрутов, обозначенных в проспектах. Всегда говорил тем, кто хотел: смотрите! смотрите! Побывайте и на дне больших городов! И если сердцам их были еще доступны хоть какие-то человеческие чувства, я бесплатно предоставлял им эту возможность - чувствовать и проникаться состраданием. Никто из них никогда этого не забудет! Никто! Никогда!

В словах его такая страсть, что все некоторое время безмолвствуют.

Л э т т а. Ну что ж, валитесь опять в гамак и лежите, - на большее вы не способны, Шеннон. (Подходит к краю тропинки и кричит.) Все в порядке. Трогаемся! Привязывайте багаж на крышу. Сейчас идем!

Лэтта и мисс Феллоуз спускаются по тропинке.

Г о л о с  д е д у ш к и (вдруг - диссонансом ко всему происходящему).
Ветвь апельсина смотрит в небо
Без грусти, горечи и гнева...

Шеннон глубоко, шумно вздыхает и бежит с веранды вниз по тропинке. Ханна протягивает к нему руку, зовет его.
На веранде появляется Мэксин. Внизу какая-то суматоха - негодующие выкрики, визгливый смех.

М э к с и н (бросаясь к тропинке). Шеннон! Шеннон! Вернитесь! Вернитесь! Pancho! Pedro, traerme a Shannon! Que esta hasiendo alli? [Панчо! Педро, верните Шеннона! Куда все подевались? (исп.)] Ради Бога, верните его кто-нибудь!

Тяжело дыша, возвращается вконец измученный Шеннон. За ним следует Мэксин.

М э к с и н. Шеннон, ступайте к себе в комнату и не выходите, пока они не уедут.
Ш е н н о н. Не распоряжайтесь!
М э к с и н. Делайте что сказано, не то я вас отправлю... сами знаете куда.
Ш е н н о н. Не толкайте меня, Мэксин, не тащите меня.
М э к с и н. Хорошо, а вы делайте, что вам говорят.
Ш е н н о н. Шеннон повинуется только Шеннону.
М э к с и н. По-другому запоете, когда опять упрячут туда, где вы были в тридцать шестом. Помните, что было в тридцать шестом?
Ш е н н о н. Ладно, Мэксин, дайте только... вздохнуть, оставьте меня, прошу вас. Никуда я не уйду, полежу здесь, в гамаке.
М э к с и н. Пойдите в комнату Фреда - там вы будете у меня на глазах.
Ш е н н о н. Потом, Мэксин, только не сейчас.
М э к с и н. Почему вы всегда заявляетесь сюда именно перед припадком, Шеннон?
Ш е н н о н. Из-за гамака, Мэксин, из-за этого гамака в зарослях джунглей...
М э к с и н. Подите к себе в комнату и оставайтесь там, пока я не вернусь. О Господи, деньги! Они же не разочлись еще со мной, черт бы их драл! Надо бежать получить с них по этому проклятому счету, пока они... Панчо, vijilalo, entiendes? [Последи за ним, слышишь? (исп.)] (Бежит вниз и кричит.) Эй, вы там! Подождите минуточку!
Ш е н н о н. Что я наделал? (Ошеломленно покачивает головой.) Что я там натворил, не припомню?!

Ханна приподнимает москитную сетку в своей комнате, но не выходит. Ее фигура мягко освещена и снова напоминает
средневековую скульптуру святой. На светлом золоте ее волос отблески света,
в руках - серебряная щетка, которой она расчесывала волосы.

Боже милостивый, что я наделал? Что же я там натворил? (Обращаясь к мексиканцам, вернувшимся снизу.) Que hice? Que hice? [Что я сделал? Что я сделал? (исп.)]

Оба мексиканца заливаются смехом.

П а н ч о. Tu measte en las maletas de las senoras! [Ты помочился на чемоданы тех сеньор! (исп.)]

Шеннон пытается посмеяться вместе с мексиканцами, которые корчатся от хохота, но его смех быстро сменяется всхлипами.
Снизу слышится сердитый голос Мэксин - она препирается с Лэттой.
Потом резкий крик мисс Феллоуз и общая перебранка, покрываемая гудением мотора.

Ш е н н о н. Вот и отбывают мои дамы... Ха-ха-ха.. Уезжают мои... (Оборачивается и, встретившись с серьезным, сочувственным взглядом Ханны, снова пытается засмеяться.)

Она слегка качает головой и жестом останавливает его.
Потом опускает сетку, и теперь ее неясно освещенная фигура видна как в тумане.

...дамы, последние мои дамы... ха-ха-ха... (Наклоняется над парапетом веранды и вдруг рывком выпрямляется и с нечеловеческим воплем начинает рвать на себе цепь, на которой висит золотой крест.)

Панчо безучастно смотрит, как цепь врезается ему в шею.

Х а н н а (подбегает к Шеннону). Мистер Шеннон, перестаньте! Вы пораните себя. А это вовсе не обязательно, сейчас же перестаньте! (Панчо.) Agarrale los manos! [Держите его за руки! (исп.)]

Мексиканец не очень охотно пытается выполнить ее просьбу.
Но Шеннон бьет его и яростно продолжает себя истязать.

Шеннон, позвольте мне, я сама сниму с вас крест. Можно?

Он опускает руки, она старается расстегнуть застежку, но у нее дрожат пальцы, и ничего не получается.

Ш е н н о н. Нет, нет, так его не снять. Я сам должен разорвать эту цепь.
Х а н н а. Подождите, я уже расстегнула. (Снимает с него крест.)
Ш е н н о н. Спасибо. Возьмите его себе. Прощайте. (Бежит к кустам, скрывающим тропинку.)
Х а н н а. Куда вы? Что вы задумали?
Ш е н н о н. Хочу сделать заплыв. Прямо в Китай!
Х а н н а. Нет, нет, только не сегодня, Шеннон! Завтра... завтра, Шеннон.

Но он уже раздвигает кусты, усеянные цветами, напоминающими колокольчики, и устремляется вниз. Ханна бежит за ним,
крича на ходу: "Миссис Фолк!" Слышится голос Мэксин, зовущий мексиканцев: "Muchachos, cogerlo! Atarlo! Esta loco. Traerlo aqui!" [Мальчики, ловите его! Держите! Он сошел с ума! Тащите его сюда! (исп.)] Через несколько мгновений Мэксин и мексиканцы
уже тащат Шеннона сквозь кусты на веранду. Связывают и укладывают в гамак. Сейчас он борется уже больше для виду.
Но Ханна, наблюдая, как его связывают, ломает руки.

Х а н н а. Веревки режут ему грудь!
М э к с и н. Ничего, ничего. Он только представляется, играет. Ему это нравится. Знаю я этого ирландского ублюдка, никто его так не знает! А вы, дорогая моя, не вмешивайтесь. Он разыгрывает такие штуки регулярно, будто по календарю. Каждые полтора года... А два раза ухитрился разыграть здесь свои припадочки, и мне пришлось платить врачу. Сейчас позвоню в город, вызову доктора. Пусть впрыснет ему что-нибудь покрепче... А если завтра ему не станет лучше, придется отправить в тот же сумасшедший дом, где он уже был в прошлый раз, когда тут у нас заболел. (Выходит.)

Пауза.

Ш е н н о н. Мисс Джелкс!
Х а н н а. Да?
Ш е н н о н. Где вы?
Х а н н а. Здесь, у вас за спиной. Могу я вам чем-нибудь помочь?
Ш е н н о н. Сядьте, чтобы я видел вас. И говорите что-нибудь все время, не переставая. Я должен побороть этот страх.

Пауза.
Ханна придвигает стул к его гамаку. С пляжа возвращаются немцы. В восторге от сцены, которую разыграл
перед ними Шеннон, они, почти нагие, маршем последовали за ней на веранду, собрались вокруг связанного Шеннона
и смотрят на него, словно на зверя в клетке. Болтают меж собой по-немецки, кроме тех случаев, когда обращаются
к Шеннону или Ханне. Их крупные, умащенные лосьоном тела блестят в свете луны. Они все время хихикают.

Х а н н а. Будьте добры, оставьте его, пожалуйста, в покое.

Немцы делают вид, будто не понимают ее.

Ф р а у  Ф а р е н к о п ф (наклоняется над Шенноном. и говорит громко и медленно на языке, который плохо знает). Правда, что вы сделали пи-пи на чемоданы этих леди из Техаса? Ха-ха-ха... Подбежали к автобусу, и прямо перед дамами сделали пи-пи на их чемоданы?

Негодующий протест Ханны покрывается раблезианским хохотом немцев.

Ф а р е н к о п ф. Das ist wunderbar! Wunderbar! [Это замечательно! Замечательно! (нем.)] Ха? Какой жест! А?! Вот и показали этим леди, что вы есть настоящий американский джентльмен! Ха? (Поворачивается к остальным и шепчет что-то неприличное.)

Обе женщины в полном восторге. Хильда, задыхаясь от смеха, падает в объятия мужа.

Х а н н а. Миссис Фолк! Миссис Фолк! (Устремляется к появившейся на веранде Мэксин.) Попросите, пожалуйста, этих людей оставить его в покое. Они издеваются над ним, как над зверем, попавшим в западню.

Смеясь, весело дурачась, немцы уходят с веранды.

Ш е н н о н (вдруг громко кричит). Возвращение к детству... ха-ха... Возвращение к детству... Инфантильный протест... ха-ха-ха-ха... инфантильное озлобление против мамы и Бога, ярость против проклятой детской кроватки, ярость против всего... всего... Возвращение к детству!

Все ушли. Ханна и Шеннон остались с глазу на глаз.

Ш е н н о н. Развяжите меня.
Х а н н а. Пока нельзя.
Ш е н н о н. Я не могу этого вынести.
Х а н н а. Придется немного потерпеть.
Ш е н н о н. Меня охватывает страх.
Х а н н а. Я знаю.
Ш е н н о н. От страха можно умереть.
Х а н н а. Те, кому это нравится, как вам, мистер Шеннон, не умирают. (Вошла в свой номер.)

Он как раз позади гамака. Комната освещена, и мы видим, что она вынимает из чемодана, стоящего на кровати,
чайник, жестянку с чаем и спиртовку. Возвращается с ними на веранду.

Ш е н н о н. Что вы хотели сказать своей оскорбительной фразой?
Х а н н а. Какой фразой, мистер Шеннон?
Ш е н н о н. Будто мне нравится.
Х а н н а. Ах... этой!
Ш е н н о н. Да, этой.
Х а н н а. Я не хотела вас оскорбить, просто наблюдение. Я ведь не сужу людей - рисую их, и все. Только рисую... Но, чтобы верно изобразить, приходится очень внимательно наблюдать их, не правда ли?
Ш е н н о н. И вы заметили, верней, вам кажется, мисс Джелкс, что вы заметили, будто мне нравится лежать в этом гамаке связанным, как свинья, которую повезут на бойню?
Х а н н а. А кому бы не захотелось пострадать, искупить свои грехи и грехи всего человечества, мистер Шеннон, если это можно сделать, лежа в гамаке, на котором вас распяли не гвоздями, а всего лишь веревками, да еще на горе, которая куда привлекательней Голгофы. Мне видится даже, как вы изгибаетесь и стонете в этом гамаке... И ведь ни гвоздей, ни крови, ни смерти... Не слишком мучительное распятие за грехи всего мира, мистер Шеннон! (Чиркает спичкой и зажигает спиртовку.)

Отсветы чистого синего пламени создают в той части веранды, где идет сцена, какое-то совершенно особое освещение.
Голубое пламя спиртовки мягко отражается нежным, блеклым шелком синего халата,
подаренного Ханне актером театра Кабуки, который позировал ей в Японии.

Ш е н н о н. Именно в эту минуту, когда вы мне так нужны, вы против меня. Почему?
Х а н н а. А я не против вас, мистер Шеннон. Просто я пытаюсь сделать с вас набросок, только не пастелью, не углем, а словами.
Ш е н н о н. У вас вдруг появились повадки старой девы из Новой Англии, которых я раньше в вас не замечал. Я ведь считал вас этакой эмансипированной святошей, мисс Джелкс.
Х а н н а. Кто же бывает совсем... святым?
Ш е н н о н. Мне казалось - вы бесполое существо, а вы вдруг обернулись женщиной. И знаете, как я об этом догадался? Именно вам, а не мне, нет, не мне доставляет удовольствие то, что я связан. Всем женщинам - сознательно или бессознательно - хочется видеть мужчину связанным. Над этим только они всю свою жизнь и трудятся - связывают мужчину. И считают свою жизненную миссию выполненной и чувствуют удовлетворение только тогда, когда удается связать мужчину - одного или стольких, на сколько хватит сил.

Ханна отходит от спиртовки, охватывает руками стойку веранды и делает несколько глубоких вдохов.

Вам не нравится мое наблюдение? Если башмак жмет ногу не другому, а самому, мисс Джелкс, это уже не так приятно? А? Опять глубокие вдохи? Страшно стало?
Х а н н а (беря себя в руки и возвращаясь к чайнику). Я бы очень хотела развязать вас сейчас, но надо подождать, пока у вас пройдет. Вы все еще играете... в распятие... Слишком потакаете себе.
Ш е н н о н. Когда же я себе потакал?
Х а н н а. А хотя бы вся эта история с учительницами из техасского колледжа. Они мне так же малосимпатичны, как и вам. Но ведь, в конце концов, затем ли девушки целый год копили гроши на Мексику, чтобы спать в душных гостиницах и есть всю ту стряпню, которой их там потчевали?! Вдали от дома им хотелось чувствовать себя хорошо, а вы... вы больше потакали себе, мистер Шеннон, обращались с группой как вам заблагорассудится, жили в свое удовольствие.
Ш е н н о н. А какое, к черту, удовольствие жариться в этом аду?
Х а н н а. Да, но вас-то все-таки хоть утешала маленькая канарейка, которая путешествовала под крылышком своей учительницы пения.
Ш е н н о н. Забавно! Ха-ха! Забавно! Оказывается, старые девы из Нантакета не лишены чувства юмора?
Х а н н а. Да, как видите, тоже не лишены. Без юмора еще труднее.
Ш е н н о н (ее спокойствие мало-помалу передается ему). Я не вижу, чем вы там заняты, дорогая мисс Джелкс, но готов присягнуть, что вы решили напоить меня чаем.
Х а н н а. Именно это я и собираюсь сделать.
Ш е н н о н. Вам кажется, сейчас самое время чаи распивать?
Х а н н а. А это не совсем чай - маковый настой.
Ш е н н о н. Что, пристрастились к опиуму?
Х а н н а. Очень мягкое снотворное, помогает от бессонных ночей. Я готовлю для дедушки, для себя, а заодно и для вас, мистер Шеннон, - ночь будет для всех нас нелегкой. Слышите, как дедушка все бормочет строфы новой поэмы? Он как слепой, карабкающийся по лестнице, которая никуда не ведет и обрывается где-то в пространстве. И мне страшно подумать, что это... (Не договорила и снова делает несколько глубоких вдохов.)
Ш е н н о н. А вы прибавьте ему сегодня капельку яду в маковый настой, чтоб ему не просыпаться завтра - избавиться от переезда в меблированные комнаты. Совершите акт милосердия. Подсыпьте яду, а я освящу это питье, обращу его в кровь Господню... Черт! Да освободи вы меня сейчас, я бы сам это сделал, стал бы вашим соучастником в этом акте милосердия. Я бы сказал ему: "Вот, пейте кровь нашего..."
Х а н н а. Замолчите! И не будьте таким ребячески жестоким! Тяжело, мистер Шеннон, когда человек, которого уважаешь, говорит и ведет себя, как жестокий младенец.
Ш е н н о н. А что вы нашли во мне достойного уважения, мисс Будда... Будда в юбке?
Х а н н а. Я уважаю человека, которому пришлось бороться за чувство собственного достоинства... и свое...
Ш е н н о н. Какое еще достоинство?
Х а н н а. Да, за свое достоинство и свое великодушие. Уважаю гораздо больше, чем счастливчиков, которым все дано от рождения и у которых потом ничего не отнимают ценою невыразимых страданий. Я...
Ш е н н о н. Хотите сказать - уважаете меня?
Х а н н а. Да.
Ш е н н о н. Но только что сами говорили, что мне нравится... быть распятым без гвоздей! Нравится... как вы сказали?.. не слишком мучительное искупление...
Х а н н а (прерывая его). Да, но я думала...
Ш е н н о н. Развяжите меня!
Х а н н а. Скоро, скоро. Потерпите.
Ш е н н о н. Сию минуту!
Х а н н а. Нет еще, мистер Шеннон. Не могу, пока не буду уверена, что вы не поплывете в Китай. Видите ли, мне кажется, для вас и этот дальний заплыв до Китая - тоже довольно безболезненное искупление грехов. И вы не думаете, что, прежде чем заплывете за риф, заплыв может быть прерван первой же акулой или меч-рыбой. Боюсь, что вы и вправду поплывете. Все очень просто, если вообще что-то может быть просто.
Ш е н н о н. А что бывает просто?
Х а н н а. Ничего. Все просто только для нищих духом, мистер Шеннон.
Ш е н н о н. И поэтому человека нужно держать связанным?
Х а н н а. Только чтобы он не пустился вплавь до Китая.
Ш е н н о н. Хорошо, мисс Будда в юбке, прикурите и дайте мне сигарету, и выньте, когда я задохнусь, если и это не покажется вам удобным способом искупления грехов.
Х а н н а (оглядываясь). Сейчас... только куда же я их положила?
Ш е н н о н. У меня в кармане есть еще пачка.
Х а н н а. В каком кармане?
Ш е н н о н. Не помню. Придется устроить обыск.
Х а н н а (ощупывая карманы пиджака). В пиджаке нет.
Ш е н н о н. Поищите в карманах брюк.

Какое-то мгновение она колеблется, такая интимность ее смущает.
Но затем вынимает сигареты у него из кармана брюк.

Теперь прикурите и дайте сигарету мне.

Она повинуется, Шеннон почти сразу закашлялся от дыма, сигарета выпала.

Х а н н а. Уронили на себя. Где она?
Ш е н н о н (извиваясь в гамаке). Да подо мной, подо мной! Жжет! Развяжите, ради Бога, развяжите! Она меня жжет сквозь брюки.
Х а н н а. Приподнимитесь, чтобы я могла...
Ш е н н о н. Не могу, веревки режут! Развяжите, развяжи-и-и-те меня-а-а...
Х а н н а. Нашла! Вот она!

Крики Шеннона привлекли внимание Мэксин.

М э к с и н (вбегает на веранду и садится на ноги Шеннону). Слушайте вы, сумасшедший, несчастный ирландец! Я позвонила Лопесу - доктору Лопесу. Помните? Тот самый, в грязной белой куртке, что приходил, когда вы у нас прошлый раз заболели. Который потом отвез вас в сумасшедший дом, где вас бросили в одиночку - там была только параша, солома на полу да водопроводный кран. Вы тогда доползли до крана, грохнулись головой об пол и заработали сотрясение мозга... Так вот, я сказала ему, что вы опять явились сюда и, видно, опять тронулись и что, если вы к утру не уйметесь, придется отправить вас туда же.
Ш е н н о н (прерывая ее звуками, похожими на крики испуганных диких гусей). Уфф, уфф, уфф, уфф, уфф...
Х а н н а. Миссис Фолк, мистер Шеннон не успокоится, если его не оставить в покое в этом гамаке.
М э к с и н. Так почему же вы не оставляете его в покое?
Х а н н а. Но я не раздражаю его... и надо же... кому-нибудь позаботиться о нем.
М э к с и н. И этот "кто-нибудь" - вы?
Х а н н а. Много лет назад, миссис Фолк, мне довелось ухаживать за человеком в таком же состоянии. И я знаю, как важно дать им время успокоиться.
М э к с и н. Но он что-то не был покоен, я слышала, как он орал.
Х а н н а. Сейчас успокоится. Я готовлю ему снотворное, миссис Фолк.
М э к с и н. Вижу! Потушите немедленно! Здесь никому не разрешается готовить, кроме китайца на кухне.
Х а н н а. Но ведь это маленькая спиртовочка, миссис Фолк.
М э к с и н. Сама знаю. Тушите! (Тушит спиртовку.)
Ш е н н о н. Мэксин, дорогая. (Спокойно.) Отстаньте вы от этой леди. Вам ее не запугать. Куда уж сучке до леди!

Слышны крики немцев.

В о л ь ф г а н г. Eine Kiste Carta Blanca. [Ящик пива "Карта Бланка" (нем.)]
Ф р а у  Ф а р е н к о п ф. Wir haben genug gehabt... vielleicht nicht? [Мы уже достаточно выпили... может, не надо? (нем.)]
Ф а р е н к о п ф. Nein! Niemals genug!.. [Нет! Никогда не бывает достаточно!.. (нем.)]
Х и л ь д а. Mutter, du bist click... aber wir sind es nicht. [Мама, ты толстая, а мы еще не потолстели (нем.)]
Ш е н н о н. Мэксин, вы пренебрегаете своими обязанностями официантки. (Тон его обманчиво мягок.) Немцы требуют ящик пива на пляж. Ну и пошлите им пива... а когда луна зайдет, то я, если только вы выпустите меня из гамака, попытаюсь представить вас себе юной нимфой...
М э к с и н. Много от вас радости в теперешнем состоянии.
Ш е н н о н. Да и вы тоже не в том уже возрасте, дорогая моя, не будьте слишком разборчивы.
М э к с и н. Ха! (Не очень лестное предложение все-таки приятно этой простой и трезвой душе. Она возвращается к немцам.)
Ш е н н о н. А теперь, мисс Джелкс, дайте попробовать вашего макового чаю.
Х а н н а. У меня вышел сахар, но есть немного сладкой имбирной настойки. (Наливает чашку питья, пробует.) Еще не настоялся. Но все-таки выпейте немного. (Зажигает спиртовку.) А следующая чашка будет покрепче... (Наклоняется над гамаком и подносит чашку к его губам.)
Ш е н н о н (приподымает голову, пьет, но сразу захлебнулся). Тень великого Цезаря! Это надо запивать варевом ведьм из "Макбета".
Х а н н а. Да, я знаю, горько.

Из-за угла появляются немцы и идут вниз на пляж поплавать при луне и устроить пикник с пивом.
Даже в темноте их кожа светится почти фосфорическими красно-золотистыми тонами. Они тащат с собой ящик пива и
фантастически раскрашенную резиновую лошадку, поют марш. Появление их похоже на дурной сон.

Ш е н н о н. Демоны ада... с голосами... ангелов.
Х а н н а. Да, у них это называется "гармонией", мистер Шеннон.
Ш е н н о н (рванувшись вдруг вперед и освобождаясь от ослабевших пут). Вырвался! Освободился! И без посторонней помощи!
Х а н н а. А я и не сомневалась, что вы сами сможете освободиться, мистер Шеннон.
Ш е н н о н. Во всяком случае, благодарю за участие. (Подходит к столику с вином.)
Х а н н а. Куда вы идете?
Ш е н н о н. Недалеко. К спиртному - приготовить ром-коко.
Х а н н а. О!
Ш е н н о н (у столика). Кокос? Есть. Мачете? Есть. Ром? Двойную порцию. Лед? Ах ты, пустое ведерко. Ну что ж, сегодня ночь теплых напитков. Мисс Джелкс? Хотите причитающееся вам бесплатно ром-коко?
Х а н н а. Нет, благодарю вас, мистер Шеннон.
Ш е н н о н. Но вы не против, если я выпью?
Х а н н а. Что вы, мистер Шеннон!
Ш е н н о н. Не станете порицать меня за эту слабость, за то, что я потакаю себе?
Х а н н а. Алкоголь - не главный вопрос для вас.
Ш е н н о н. А какой же главный, мисс Джелкс?
Х а н н а. Самый старый в мире - потребность верить во что-нибудь или в кого-нибудь... в кого угодно и во что угодно...
Ш е н н о н. И в тоне вашем полная безнадежность?
Х а н н а. Нет, я не смотрю на это безнадежно. Я открыла для себя нечто, во что можно верить.
Ш е н н о н. Нечто, вроде... Бога?
Х а н н а. Нет.
Ш е н н о н. А что же?
Х а н н а. В распахнутые настежь двери, в открытые двери от человека к человеку... пусть они будут открыты на одну только ночь.
Ш е н н о н. Остановка на одну ночь?
Х а н н а. Настоящая близость между людьми.... вот так, на веранде, возле... их комнат, хотя бы на одну ночь, мистер Шеннон.
Ш е н н о н. Физическая близость?
Х а н н а. Нет.
Ш е н н о н. Я так и думал. Но тогда какая же?
Х а н н а. Я говорю о близости, которая помогает понять друг друга, о готовности помочь друг другу в такие ночи, как эта.
Ш е н н о н. Кто был человек, о котором вы говорили вдове?.. Тот, кому вы помогли во время такого же припадка, как у меня?
Х а н н а. Ах, это... Я сама.
Ш е н н о н. Вы?
Х а н н а. Да. Я могу помочь вам, потому что сама прошла через то, что у вас теперь. И у меня был свой призрак. Только я по-другому называла его. Я звала его "синим дьяволом"... И у нас бывали настоящие битвы, жестокие состязания.
Ш е н н о н. В которых вы явно одержали победу.
Х а н н а. Да. Я не могла позволить себе быть побежденной.
Ш е н н о н. И как же вы побороли своего "синего дьявола"?
Х а н н а. Я доказала ему, что в состоянии не поддаваться ему, и заставила его уважать свою стойкость.
Ш е н н о н. Каким образом?
Х а н н а. Просто не сдавалась, только и всего. И призраки, и "синие дьяволы" уважают стойкость и чтут все хитрости, на которые пускаются испуганные бедняги, чтобы вынести и побороть свои страхи.
Ш е н н о н. Вроде макового настоя?
Х а н н а. И маковый настой, и ром-коко или просто несколько глубоких вдохов - все что угодно, все, что мы делаем, чтобы ускользнуть от них и продолжать свой путь.
Ш е н н о н. Куда?
Х а н н а. Куда-нибудь... вот к такой пристани после долгих, томительных странствий, к такой веранде над морем и зелеными зарослями. Я говорю не только о странствиях по свету, по земле, но и о тех скитаниях, которые выпадают на долю всех, кого преследуют призраки и "синие дьяволы"... - по темным глубинам самих себя.
Ш е н н о н (сардонически улыбаясь). Только не рассказывайте, что и у вас есть такие темные глубины.
Х а н н а. Я уверена, что такому искушенному и образованному человеку, как вы, мистер Шеннон, и без слов ясно, что во всем, решительно во всем есть своя теневая сторона.

Бросив на Шеннона взгляд, замечает, что он не слушает ее, а пристально всматривается куда-то.
Это та сосредоточенная отрешенность, которая иногда наблюдается при тяжелых нервных расстройствах.
Она поворачивается, чтобы разглядеть, что привлекло его внимание, затем на минуту закрывает глаза, глубоко вздыхает
и продолжает говорить тоном гипнотизера - Шеннон не слушает, что она говорит, она понимает это,
и на него может подействовать только тон и ритм ее речи.

Все, что существует под солнцем, имеет теневую сторону, кроме самого солнца... Солнце - единственное исключение. Но вы не слушаете...
Ш е н н о н (будто отвечая ей). Он там, мой призрак, в зарослях! (И вдруг с силой запускает скорлупой кокоса вниз; слышны крики встревоженных птиц.) Вот это удар! Прямо в морду! Все зубы выбил, как зерна из кукурузного початка.
Х а н н а. И он помчался к зубному врачу?
Ш е н н о н. Сейчас он временно отступил, но завтра - только сяду завтракать, снова появится со своей улыбочкой, от которой молоко в кофе скисает, а смердеть от него будет, как от пьяного гринго в мексиканской каталажке, проспавшего ночь в собственной блевотине.
Х а н н а. Если проснетесь раньше, чем я уйду, я принесу вам кофе... только позовите.
Ш е н н о н (его внимание снова обращается к ней). Нет, даст Бог, вы уже уедете к тому времени.
Х а н н а. Может быть - да, может быть - нет. Надо что-то придумать, как-то задобрить вдову.
Ш е н н о н. Она не из тех, кого можно задобрить, дорогая моя.
Х а н н а. А мне кажется, я что-нибудь придумаю, именно потому, что это необходимо. Не могу же я допустить, чтобы дедушка оказался в тех меблированных комнатах, мистер Шеннон. Так же, как не могла позволить вам плыть в Китай. Вы это знаете. И если, чтобы все это предотвратить, нужно поломать себе хорошенько голову, то за изобретательностью дело не станет.
Ш е н н о н. А как вы справились со своим нервным припадком?
Х а н н а. А у меня никогда его и не было. Я не могу себе позволить такой роскоши. Правда, однажды я чуть было не поддалась. Когда-то и я была молода, мистер Шеннон, но я из тех, кто был молод, не зная молодости. А не чувствовать себя молодой, когда молода, - очень печально. Но мне повезло. Моя работа - рисование, эта терапия трудом, которую я себе прописала, - рисование заставило меня смотреть не только внутрь, но и вокруг себя, и постепенно в дальнем конце туннеля, из которого я так стремилась вырваться, я увидела слабый, еще очень неясный серый свет - свет мира, который был вне меня, и я что было сил продолжала пробиваться к нему. Нужно было...
Ш е н н о н. Он так и остался серым, этот свет?
Х а н н а. Нет, нет, стал белым.
Ш е н н о н. Только белым и никогда не был золотым?
Х а н н а. Нет, всегда белым. Но ведь белый свет так ярок... и его далеко видно в длинном темном туннеле, которому, кажется, конца не будет, и только Бог или смерть могут вывести из него... тем более если человек... как я, к примеру... не очень уверен в том, что есть Бог на свете.
Ш е н н о н. А вы все еще не очень уверены?
Х а н н а. Может быть, не так не уверена, как прежде. Видите ли, при моей работе я должна пристально и вблизи вглядываться в лицо человека, чтобы что-то схватить в нем прежде, чем он забеспокоится и крикнет: "Официант, счет! Мы уходим". Конечно, иногда - случается и такое - видишь только круглый комок теста, в котором вместо глаз торчат кусочки желе, и это сходит за лицо человеческое. Тогда я намекаю дедушке, чтобы он почитал стихи, - я не могу рисовать такие лица. Но они не так уж часто встречаются. И мне кажется, что это не настоящие лица. Большей частью мне удается что-то увидеть в лице человека, и я могу это схватить, могу... так же, как я что-то схватила и в вашем лице, когда рисовала вас сегодня... Вы слушаете?

Он присел на пол возле ее стула, напряженно глядя на нее.

В Шанхае, мистер Шеннон, есть место, которое называется Дом умирающих, - для старых нищих, для умирающих бедняков. Их дети и внуки - бедняки и приводят их туда... умирать на соломенных матах. В первое посещение меня это потрясло, и я убежала. Но потом снова пришла и увидела, что их дети и внуки и сторожа дома положили на соломенные маты возле их смертного ложа вещи, которые должны были их утешить, - цветы, трубки опиума, какие-то религиозные эмблемы. Это дало мне силу прийти снова и рисовать лица умирающих. У некоторых оставались живыми только одни глаза. Но, поверьте, мистер Шеннон, эти глаза умирающих бедняков, возле которых лежали последние маленькие знаки внимания к ним, глаза, с последними неясными проблесками жизни, - уверяю вас, мистер Шеннон, - светили ясно, как звезды Южного Креста. А теперь... я сделаю вам признание, на которое, пожалуй, только старая дева, внучка поэта-романтика, и способна... За всю свою жизнь я не видела ничего прекраснее, чем эти глаза... включая даже вид с этой веранды между небом и морем... и последнее время... последнее время дедушка смотрит на меня такими глазами. (Резко поднимается и подходит к краю веранды.) Скажите, что это за звуки я все время слышу оттуда?
Ш е н н о н. Джаз в ресторане, на берегу.
Х а н н а. Я не о том. Я спрашиваю, кто там царапается и все время шуршит под верандой?
Ш е н н о н. Ах, это... Мексиканцы поймали игуану и привязали к столбу под верандой. Ну а она, само собой, рвется на волю... натянет веревку до отказа, и - стоп. Ха-ха-ха, вот и все... (Повторяет строки дедушкиной поэмы: "Ветвь апельсина смотрит в небо..." и т.д.) Скажите, мисс Джелкс, у вас есть какая-нибудь личная жизнь? Кроме акварелей, рисунков, путешествий с дедушкой?
Х а н н а. Мы с дедушкой создаем друг другу дом. Вы понимаете, что я хочу сказать? Не то, что это значит для всех, - не крыша над головой, не свой очаг. Для меня дом - это... не место, не здание... не постройка из дерева, кирпича, камня. Мой дом - это то, что связывает двух людей, то, в чем каждый из них... находит себе приют и покой... Может быть, звучит чуть приподнято, но вы ведь понимаете меня, мистер Шеннон?
Ш е н н о н. Да, и очень хорошо, но только...
Х а н н а. Опять вы недоговариваете...
Ш е н н о н. Лучше недоговорю... А то могу брякнуть такое, что причиню вам боль.
Х а н н а. Я не так чувствительна, мистер Шеннон.
Ш е н н о н. Ну что ж, тогда скажу. (Подходит к столику со спиртным.) Если птице надо свить гнездо, чтобы жить в нем, она не станет его вить на дереве, которое может упасть.
Х а н н а. Я не птица, мистер Шеннон.
Ш е н н о н. Это только метафора, мисс Джелкс.
Х а н н а. И, кажется, уже вторая порция ром-коко?
Ш е н н о н. Верно. Так вот, когда птица вьет гнездо, ей кажется, что она вьет его надолго... что вьет его во имя великой цели спаривания, продолжения рода.
Х а н н а. Повторяю, мистер Шеннон, я не птица. Я принадлежу к роду человеческому - так неужели, когда одно существо этой фантастической породы свивает себе гнездо в сердце другого, надо прежде всего думать - надолго ли? Неужели без этого нельзя?.. Только так?.. В последнее время и дедушке, и мне все напоминает о недолговечности всего сущего. Едем в гостиницу, где бывали не раз, - а ее уже нет. Снесли. И на ее месте один из этих холодных отелей-модерн из стекла и железа. А если старая гостиница на месте - хозяина или метрдотеля, которые всегда сердечно встречали нас, уже заменил другой, и он смотрит на нас так подозрительно.
Ш е н н о н. Да, но вы вдвоем...
Х а н н а. Вдвоем.
Ш е н н о н. А когда старый джентльмен уйдет из мира?
Х а н н а. Да?..
Ш е н н о н. Что вы будете делать? Остановитесь?
Х а н н а. Остановлюсь... или буду продолжать путь... Вероятно, буду жить дальше...
Ш е н н о н. Одна? Одна приезжать в отели, в одиночестве есть в углу за столиком на одного?
Х а н н а. Благодарю за участие, мистер Шеннон, но моя профессия учит быстро находить общий язык с чужими и быстро превращает их в друзей.
Ш е н н о н. Заказчики - не друзья.
Х а н н а. Становятся друзьями, если в них есть дружелюбие.
Ш е н н о н. Да, но каково вам будет путешествовать одной после стольких лет путешествий с...
Х а н н а. А вот испытаю - тогда и буду знать каково. И потом, не говорите об одиночестве так, будто оно неведомо другим людям. Например, вам.
Ш е н н о н. Я всегда разъезжал с целым вагоном, самолетом, автобусом туристов.
Х а н н а. Но это вовсе не значит, что вы не были одиноки.
Ш е н н о н. Мне всегда удавалось сблизиться с кем-нибудь в группе.
Х а н н а. Да, с какой-нибудь туристочкой помоложе. Я была на веранде, когда последняя из них продемонстрировала здесь, до какой степени вы оставались одиноким в этих сближениях... Этот эпизод в холодном, неприютном номере отеля, после которого вы презирали девушку не меньше, чем самого себя!.. А как вы были с ней вежливы! От любезностей, которые вы оказывали в благодарность за удовольствие, должно быть, мороз подирал по коже. Ваши истинно джентльменские манеры, благородство, которое вы выказали по отношению к ней... Нет... Нет, Шеннон, не обманывайте себя, будто были не одиноки. Вы тоже всегда путешествовали в одиночестве. Разве что ваш призрак составлял вам компанию. А больше у вас никогда никого и не было.
Ш е н н о н. Спасибо, мисс Джелкс, на добром слове...
Х а н н а. Не стоит благодарности, мистер Шеннон. А теперь надо согреть маковый настой для дедушки. Только хороший отдых может дать ему силы - ведь завтра снова в путь.
Ш е н н о н. Ну что ж, если разговор кончен, пойду поплаваю...
Х а н н а. В Китай?
Ш е н н о н. Нет, не в Китай. Поближе... вон на тот островок с маленьким баром "Кантина серена".
Х а н н а. Зачем?
Ш е н н о н. Видите ли, я не особенно хорош в пьяном виде, и сейчас у меня так и вертится на языке один не очень приличный вопрос.
Х а н н а. Спрашивайте. Сегодня - вечер вопросов без всякой цензуры.
Ш е н н о н. А ответы тоже не подвергаются цензуре?
Х а н н а. В разговоре между нами именно так, мистер Шеннон.
Ш е н н о н. Ловлю на слове.
Х а н н а. Пожалуйста.
Ш е н н о н. Договор уже вступил в силу.
Х а н н а. Только прилягте в гамак и выпейте еще чашку макового настоя. Сейчас он горячий и немного послаще от имбирной настойки - легче проглотить.
Ш е н н о н. Хорошо! А вопрос вот какой: неужели у вас ни разу не было любовной истории?

В позе Ханны на мгновение появляется напряженность.

Вы, кажется, сказали, можно задавать любые вопросы...
Х а н н а. Давайте, действительно, заключим договор: я отвечу на ваш вопрос, когда вы выпьете полную чашку настоя, чтобы хорошенько выспаться, - сегодня вам это тоже совершенно необходимо. Он такой горячий сейчас (пробует настой) и - вполне сносный.
Ш е н н о н (беря чашку). Надеетесь, меня сразу начнет клонить ко сну и удастся увильнуть, не уплатив по договору?
Х а н н а. Я не такой мелкий жулик. Пейте. Всю, всю, до дна.
Ш е н н о н (с гримасой отвращения пьет). О тень великого Цезаря! (Бросает чашку за парапет веранды и, посмеиваясь, падает в гамак.) Яд, которым на Востоке травили неповинные души, да? Сядьте, дорогая мисс Джелкс, чтобы я мог вас видеть.

Она садится поодаль, на стул с прямой спинкой.

Так, чтобы видеть! У меня на затылке нет рентгеновского аппарата, мисс Джелкс.

Она подвигает свой стул к гамаку.

Ближе, ближе, сюда!

Она повинуется.

Вот так. А теперь отвечайте, дорогая мисс Джелкс.
Х а н н а. Может быть, вы будете добры повторить свой вопрос?
Ш е н н о н (медленно и с ударением). Неужели за всю вашу полную скитаний жизнь не было хоть одного случая, хоть одной встречи, которая на языке этого психа, Ларри Шеннона, называется любовной историей?
Х а н н а. С людьми случаются вещи похуже целомудрия, мистер Шеннон.
Ш е н н о н. Да, сумасшествие и смерть, может быть, даже хуже. Но ведь целомудрие - не западня, в которую красивую женщину или привлекательного мужчину завлекают обманом. (Небольшая пауза.) Мне кажется, вы все увиливаете от выполнения условий договора, и я... (Приподымается в гамаке.)
Х а н н а. Мистер Шеннон, для меня эта ночь - такая же мука, как и для вас. Но это вы не выполняете договора - не лежите в гамаке. Ложитесь сейчас же... Ну... да... Да, у меня было два таких случая в жизни, вернее, две такие встречи.
Ш е н н о н. Вы сказали - две?
Х а н н а. Да, две... и я не соврала. Только не говорите сразу: "Фантастика!", не выслушав. Когда мне было шестнадцать, - кстати, ваш любимый возраст, мистер Шеннон, - дедушка давал мне каждую субботу тридцать центов - мое жалованье за секретарскую работу и за ведение хозяйства. Двадцать пять центов на билет на утренник в кино в Нантакете и пять - на кулек воздушной кукурузы. Садилась я в задних рядах полупустого кинотеатра, чтобы не было слышно, как я грызу свою кукурузу. Однажды рядом сел молодой человек и... прижался своим коленом к моему. Я пересела через два кресла, он - тоже и опять рядом со мной и жмет мне колено. Я вскочила и закричала, мистер Шеннон. Его тут же арестовали за то, что приставал к несовершеннолетней.
Ш е н н о н. И что же, он так все еще и сидит в нантакетской тюрьме?
Х а н н а. Нет. Я его выручила. Сказала в полиции, что показывали фильм ужасов... и мне уже Бог знает что померещилось.
Ш е н н о н. Фантастика!
Х а н н а. Да, пожалуй. Второй случай - совсем недавно, всего два года тому назад. Мы с дедушкой жили в Сингапуре, в отеле "Рэффлс". Мы очень хорошо зарабатывали, ни в чем себе не отказывали. Там и познакомились с одним австралийцем, коммивояжером, - человек средних лет, совершенно безликий. Толстый, лысый, с убогими претензиями на светскость, навязчивый. Выглядел он довольно одиноким. Дедушка прочел ему свои стихи, я - сделала портрет, польстив ему без зазрения совести. Он заплатил мне больше, чем обычно, и дал дедушке пять малайских долларов. И купил еще акварель. Дедушке пришло время ложиться. Коммивояжер пригласил меня покататься в сампане. Ну что ж, он был так щедр... Я согласилась. Да, согласилась. Дедушка пошел спать, а я поехала кататься с этим коммивояжером, торговавшим дамским бельем. Я заметила, что он все больше и больше...
Ш е н н о н. Что?
Х а н н а. Ну, словом, приходил в возбуждение... когда солнце стало заходить, и его отблеск стал тускнеть на воде. (Грустно посмеивается.) И вот он наконец придвинулся ко мне... мы сидели в лодке друг против друга... и напряженно и страстно стал глядеть мне в глаза... (Снова смеется.) И тут он сказал: "Мисс Джелкс! Можете оказать мне услугу? Пожалуйста, сделайте это для меня!" - "Что?" - спросила я. "Я повернусь к вам спиной и не буду смотреть, а вы... пожалуйста, снимите с себя что-нибудь... и дайте мне подержать. Только подержать!"
Ш е н н о н. Фантастика!
Х а н н а. "На несколько секунд", - сказал он. "А зачем?" - спросила я. (Снова грустно смеется.) Он не сказал зачем, но...
Ш е н н о н. И как же вы повели себя в подобной ситуации?
Х а н н а. Я... выполнила его просьбу. А он сдержал слово. Сидел отвернувшись, пока я не сказала, что готова, и бросила ему... часть своей одежды...
Ш е н н о н. А он?
Х а н н а. Он не двинулся, лишь подхватил то, что я бросила. И пока он держал это в руках, я смотрела в другую сторону.
Ш е н н о н. Значит, надо опасаться коммивояжеров на Дальнем Востоке - такова мораль, мисс Джелкс?
Х а н н а. О нет, мораль - восточная. Надо смириться с тем положением, которое ты не в силах исправить.
Ш е н н о н. Если это неизбежно, не сопротивляйся и получай удовольствие, - так, что ли?
Х а н н а. Он купил у меня акварель. Конечно, все это было противно, но не жестоко. Я ушла, и он не приставал. А самое смешное - когда мы вернулись в отель, он вынул из кармана эту часть моего туалета, как застенчивый мальчишка, который хочет подарить учителю яблоко, и попытался в лифте всунуть мне в руку. Я не хотела брать и шепнула: "Оставьте, пожалуйста, себе, мистер Уиллоби!" Он же заплатил за акварель, сколько я спросила, и весь этот случай был даже трогательным, то есть там было так одиноко, в этом сампане, - и эти лиловые полосы в небе, и низенький пожилой австралиец, который так дышал, словно умирал от астмы! И Венера, всходившая из-за облака над Малаккским перешейком...
Ш е н н о н. И этот случай вы называете...
Х а н н а. Любовной историей?.. Да, так и называю.

Он недоверчиво смотрит, впиваясь в нее взглядом, она смущена и готова воспротивиться.

Ш е н н о н. Этот... этот печальный, грязный эпизодик вы называете...
Х а н н а (резко перебивая). Конечно, печальный для того чудака. Но почему вы называете его грязным?
Ш е н н о н. А как вы почувствовали себя, когда вошли к себе в спальню?
Х а н н а. Смущенной... да, немного смущенной... Я знала, что такое одиночество... но не в такой степени... не такое бездонное...
Ш е н н о н. И это не вызвало у вас отвращения?!
Х а н н а. Ничто человеческое не вызывает во мне отвращения, кроме злобы и жестокости. Я же говорила, он был очень мягок, чувствовал себя виноватым и вел себя деликатно. Все это было скорей уж фантастично.
Ш е н н о н. Вы...
Х а н н а. Что я? "Фантастика"?

Во время их разговора то и дело слышится бормотание дедушки.
И вдруг голос его становится отчетливым и громким.

Д е д у ш к а.
...а затем
На землю ляжет, тих и нем...

И снова - только неясное бормотание. Стоя позади Ханны, Шеннон кладет руку ей на шею.

Х а н н а. А это зачем? Решили меня удавить, мистер Шеннон?
Ш е н н о н. Вы не выносите простого прикосновения?
Х а н н а. Поберегите их для вдовы. Это не для меня.
Ш е н н о н. Вы правы. (Снимает руку.) С миссис Фолк, с этой неутешной вдовой, все просто, а с вами нет.
Х а н н а (сухо, но весело). Старые девы проигрывают, а вдовушки выигрывают, мистер Шеннон.
Ш е н н о н. Или вдовушки проигрывают, а старые девы выигрывают. Похоже на старомодные игры в какой-нибудь гостиной на острове в Нантакете. Или в Виргинии. Но вот о чем я думаю...
Х а н н а. О чем?
Ш е н н о н. А что, если бы нам вместе... странствовать? Только странствовать? Вместе?
Х а н н а. А как вам кажется? Смогли бы мы?
Ш е н н о н. Почему бы и нет?
Х а н н а. Мне кажется, утром безрассудность этой идеи станет для вас гораздо яснее, мистер Шеннон. (Складывает веер и встает.) Утро всегда помогает нам вернуться к действительности... Спокойной ночи, мистер Шеннон. Пока я не слишком устала, соберу вещи.
Ш е н н о н. Не уходите, не оставляйте меня здесь одного...
Х а н н а. Нужно сложить вещи сейчас, тогда на рассвете можно сходить попытать счастья на площади.
Ш е н н о н. Да не продадите вы завтра ни одной акварели, ни одного рисунка в этом пекле, на площади. Мисс Джелкс, дорогая, по-моему, вы рассуждаете не очень реалистически.
Х а н н а. А если бы я думала, что мы сможем странствовать вместе, я была бы бoльшим реалистом?
Ш е н н о н. Все еще не вижу, почему это так уж невозможно.
Х а н н а. Мистер Шеннон, вы недостаточно здоровы, чтобы вообще... сейчас ехать куда-нибудь... с кем бы то ни было. Это жестоко сказано?
Ш е н н о н. По-вашему, я завяз здесь навеки? И смирюсь с неутешной вдовой?
Х а н н а. Все мы в конце концов смиряемся с чем-то или с кем-то. И хорошо еще, может быть, это даже счастье - если с кем-то, а не с чем-то. (Хочет войти к себе, но на пороге останавливается.) А завтра... (Касается пальцами лба не то от смущения, не то от усталости.)
Ш е н н о н. Что завтра?
Х а н н а (с трудом). Мне кажется, завтра... пожалуй, нам лучше не проявлять особого интереса друг к другу... Миссис Фолк болезненно ревнива.
Ш е н н о н. Вот как?
Х а н н а. Да, и, кажется, неверно поняла наш... интерес, наше участие друг к другу. И лучше уж избегать долгих бесед на веранде. То есть пока она не успокоится окончательно, может быть, хорошо бы ограничиться только пожеланиями друг другу доброго утра или спокойной ночи.
Ш е н н о н. Можно и этого не говорить.
Х а н н а. Я буду говорить, а вы можете и не отвечать.
Ш е н н о н (взбешенный). А не начать ли нам перестукиваться, как заключенным в тюрьме? Как в одиночных камерах, через стенку? Один раз стукнешь: я здесь. Два раза: вы здесь? Три: да, я здесь. Четыре раза: как хорошо, значит, мы вместе. Боже мой!.. Вот, держите! (Выхватывает из кармана золотой крест.) Берите крест и заложите его. Вещь червонного золота.
Х а н н а. Что вы делаете, вы...
Ш е н н о н. Здесь дорогой аметист, за него дадут столько, что сможете вернуться в Штаты.
Х а н н а. Бог знает что вы говорите, мистер Шеннон.
Ш е н н о н. И вы тоже, мисс Джелкс. Вы говорите о завтрашнем дне и...
Х а н н а. Я только сказала, что...
Ш е н н о н. Завтра вас здесь не будет! Вы забыли? Не будет!..
Х а н н а (смущенно и чуть растерянно улыбаясь). Да, забыла.
Ш е н н о н. Вдова хочет, чтобы вас здесь не было, и вас не будет, даже если бы вы продавали свои акварели, как горячие пирожки на площади. (Смотрит на нее, безнадежно качая головой.)
Х а н н а. Пожалуй, вы правы, мистер Шеннон. Просто я очень устала и плохо соображаю... или заразилась от вас малярией. Мне вдруг показалось на минуту, что...
Г о л о с  д е д у ш к и (неожиданно). Ханна!
Х а н н а (подбегает к его двери). Да! Что случилось, дедушка?

Он не слышит ее и зовет еще громче.

Я здесь, здесь!
Г о л о с  д е д у ш к и. Не входи, но будь рядом, чтобы я мог позвать тебя.
Х а н н а. Да, да... Я услышу тебя, дедушка. (Делает глубокий вдох и поворачивается к Шеннону.)
Ш е н н о н. Слушайте, если вы не возьмете этот крест, который я уже никогда не надену, я запущу им с веранды прямо в призрака в джунглях. (Размахивается.)
Х а н н а (хватает его за руку). Хорошо, мистер Шеннон, я возьму. И сберегу для вас.
Ш е н н о н. Заложите его, дорогая, вы должны это сделать.
Х а н н а. Хорошо, но тогда я пошлю вам закладную квитанцию, чтобы вы могли выкупить. Он вам понадобится, когда вы одолеете свою лихорадку. (Идет как слепая и чуть не входит не в свою комнату.)
Ш е н н о н (мягко). Это не ваша. Вы прошли мимо.
Х а н н а. Да, действительно, простите. Никогда еще не чувствовала себя такой разбитой. (Опять оборачивается посмотреть на него.)

И он пристально смотрит на нее.

(Словно слепая, глядит куда-то мимо Шеннона.) Никогда!

Небольшая пауза.

Что это за шум все время из-под веранды, словно кто-то скребется?
Ш е н н о н. Я уже говорил вам.
Х а н н а. А я не слышала.
Ш е н н о н. Сейчас возьму фонарик и покажу. (Быстро скрывается в своей комнате и возвращается с электрическим фонариком.) Это игуана. Я вам ее покажу. Видите?.. Игуану. На привязи. Видите, как она рвется на волю, а эта проклятая веревка не пускает ее? Как и вас... Как меня!.. Как дедушку с его последней поэмой...

Пауза. Слышится пение с берега.

Х а н н а. А что это... что это - игуана?
Ш е н н о н. Такая ящерица... очень большая, гигантская. Ребята-мексиканцы поймали и привязали.
Х а н н а. Зачем?
Ш е н н о н. Они всегда так делают, привязывают игуану, она у них жиреет, а когда разжиреет как следует - съедают. Это ведь деликатес. Мясо напоминает белое куриное. По крайней мере так кажется мексиканцам. А потом для ребят забава - выкалывают палками глаза, спичкой поджигают хвост. Понимаете? Смешно, да? Нравится вам?
Х а н н а. Мистер Шеннон, ради Бога, пойдите отпустите ее.
Ш е н н о н. Не могу.
Х а н н а. Почему?
Ш е н н о н. Миссис Фолк желает полакомиться. А я должен угождать миссис Фолк. Я в ее власти. К ее услугам!
Х а н н а. Не понимаю, не понимаю, как человек может есть ящерицу.
Ш е н н о н. Не будьте так строги. Будете голодны по-настоящему, тоже не откажетесь. Вы плохо себе представляете, на что способен человек, когда голоден, до чего может дойти. А в мире пока что так много голодных. Много, без счета, поумирало, но сколько еще живет и голодает. Поверьте мне. Да вот, вез я как-то группу своих... дам по стране, которую не стану называть, но она существует. Ехали мы вдоль побережья, в тропиках, и вдруг увидели большую кучу отбросов... вонь была чудовищная! Одна из моих дам спрашивает: "Ларри, что это?" Меня зовут Лоренс, но кое-кто из дам предпочитает просто Ларри. Я не употребил того слова, которое бы точно обозначило содержимое этой кучи. Я считал, что уточнение излишне. Но вдруг эта дама, а вслед за ней и я заметили возле этой кучи двух стариков - туземцев этой неназванной страны. Они были почти голые, если не считать жалких лохмотьев, не прикрывавших их наготы. Еле передвигая ноги, они тащились вокруг этой кучи, что-то в ней выискивая.

Пауза. Ханна издает звук, будто спазм перехватил ей горло, и бежит с веранды вниз.

(Продолжает говорить - самому себе, луне.) Почему я все это ей говорю? Потому что это - правда жизни? Однако, чтобы сообщить лишь это, не стоило и речь заводить... Да. Именно потому, что это правда, и не надо было ей говорить. Разве чтобы объяснить... что там, в этой неназванной стране, я впервые почувствовал это постепенное или внезапное, предопределенное или случайное... безумие... Безумие и распад юного мистера Лоренса Шеннона, да, тогда еще молодого мистера Лоренса Шеннона... То была его последняя группа дам, гидом которой он был в тропических странах... Почему я сказал в "тропических"? Черт возьми! Да! Я всегда возил своих дам в тропические страны. Может быть, это... может быть, а?.. что-нибудь да значит? Вполне возможно. В жарком климате, душном и влажном, распад идет быстрее, и я бросался на них, как... Недосказанная фраза!.. Каждый раз соблазнял одну, двух, а то трех или четырех в группе, но прежде я всегда опустошал ее душу, показывая ей... что?.. всякие ужасы? Да, ужас жизни... в тропиках... У меня путаются мысли, мозг отказывается работать... Так что ж, остаюсь здесь и до конца своей жизни буду при вдове?! Правда, она уже стара и, может быть, умрет раньше меня. Да, вполне возможно, она загнется первой, а я... если годика два буду заниматься тут ее ублаготворением... я, чего доброго, стану скорбеть об утрате... Жестокость?.. Или жалость?.. Не знаю! Знаю только...
Х а н н а (снизу). Разговариваете сами с собой?
Ш е н н о н. Нет, с вами. Я знал, что вы меня слышите оттуда. А когда я вас не вижу, мне легче это сказать...
Д е д у ш к а.
И будет ствол еще годами
Вступать с жарой и холодами
Все в ту же сделку, а затем...
Х а н н а (подымаясь на веранду). Я все смотрела на эту игуану...
Ш е н н о н. Да? Ну и как? Мила? Привлекательна?
Х а н н а. Нет, в этом создании нет ничего привлекательного. И тем не менее ее надо отпустить.
Ш е н н о н. Знаете, если игуану привязать за хвост, она его откусывает, чтобы вырваться.
Х а н н а. Эту привязали за горло. Она не может откусить себе голову, чтобы убежать, мистер Шеннон. Можете вы посмотреть мне прямо в глаза и честно сказать, что вы не уверены в том, что она тоже способна испытывать страх и боль?
Ш е н н о н. Вы хотите сказать, что и игуана - создание Божье?
Х а н н а. Да, если вы так ставите вопрос. Мистер Шеннон, развяжите, пожалуйста, веревку, отпустите ее на волю! Если вы этого не сделаете, я сама...
Ш е н н о н. А можете вы посмотреть мне прямо в глаза и честно сознаться, что это пресмыкающееся, привязанное там внизу, не беспокоило бы вас так, если бы его мучения не напоминали бы вам, мисс Джелкс, предсмертные усилия вашего дедушки закончить свою последнюю поэму?!
Х а н н а. Да, я...
Ш е н н о н. Можете не заканчивать фразу. Давайте поиграем сегодня в Бога, как детишки играют с поломанными ящиками и корзинками - в дом. Идет? Сейчас Шеннон с мачете в руках сойдет вниз и отпустит эту проклятую ящерицу на волю. Пусть себе бежит в кусты. Потому что Бог этого не сделает, не отпустит ее, так давайте мы с вами сыграем в Бога.
Х а н н а. Я знала, что вы это сделаете. Спасибо вам...

Шеннон спускается вниз с мачете в руках. Склоняется около кактусов, скрывающих игуану, перерубает веревку быстрым,
сильным ударом мачете. Смотрит, как убегает невидимая зрителю ящерица. Неясное бормотание, слышавшееся из третьего
номера, становится громче, а затем вдруг прерывается громким криком.

Д е д у ш к а. Ханна! Ханна! (Выезжает в своем кресле на колесах.)
Х а н н а (подбегает). Дедушка! Что случилось?
Д е д у ш к а. Мне кажется, я ее... закончил! Скорей! Пока не забыл! Карандаш! Бумагу! Скорей! Пожалуйста! Готово?
Х а н н а. Да. Все готово, дедушка.
Д е д у ш к а (громко, возбужденно).
Ветвь апельсина смотрит в небо
Без грусти, горечи и гнева.
Она, безмолвие храня,
Следит за угасаньем дня.

В какой-то вечер, с этим схожий,
Она пройдет зенит свой тоже
И канет в ночь, и вновь начнет
История круговорот.

И будет ствол еще годами
Вступать с жарой и с холодами
Все в ту же сделку, а затем
На землю ляжет, тих и нем.

А после дерево другое,
Зеленое и золотое,
Шатром листвы укроет вновь
Земную грязную любовь.

И смотрит ветвь с плодами в небо
Без грусти, горечи и гнева.
Она, безмолвие храня,
Следит за угасаньем дня.

О сердце робкое, ужели
Не выучилось ты доселе
Отваге тихой и простой
У этой ветви золотой?

Все записала?
Х а н н а. Да.
Д е д у ш к а. Ничего не пропустила?
Х а н н а. Все до единого слова.
Д е д у ш к а. Поэма закончена?
Х а н н а. Да.
Д е д у ш к а. О Боже! Наконец закончена?
Х а н н а. Да, наконец закончена. (Плачет.)

С берега слышно пение.

Д е д у ш к а. Долго мы ждали этой минуты.
Х а н н а. Да, долго.
Д е д у ш к а. Но ведь она хороша? Правда, хороша?
Х а н н а. Она... она...
Д е д у ш к а. Что?
Х а н н а. Прекрасна, дедушка! (Вскакивает, прижав к губам кулак.) О дедушка, я так счастлива за тебя! Спасибо тебе, ты написал такую чудесную поэму! Стоило так долго ждать. Теперь ты сможешь уснуть, дедушка?
Д е д у ш к а. А завтра ее отпечатают на машинке?
Х а н н а. Да, завтра ее перепечатают, и я пошлю в журнал.
Д е д у ш к а. А? Я не расслышал, Ханна.
Х а н н а (громко). Завтра она будет перепечатана, и я отошлю ее в журнал. Ты же знаешь, ее давно ждут.
Д е д у ш к а. Да... А сейчас я бы хотел помолиться.
Х а н н а. Спокойной ночи. Спи, дедушка. Ты закончил самую чудесную из своих поэм.
Д е д у ш к а (сникнув, тихо). Да, спасибо... благодарю... Бога.

На веранде появляется Мэксин в сопровождении Педро, который тихо наигрывает на губной гармонике.
Мэксин приготовилась к ночному плаванию. На плечи наброшено яркое полосатое мохнатое полотенце,
приближение ночи заметно смягчило ее. На губах блуждает слабая улыбка, напоминающая спокойную, безликую,
всепонимающую улыбку высеченных из камня египетских или восточных головок.

М э к с и н (подходит к гамаку, держа в руках ром-коко, но обнаруживает, что в гамаке - никого, а веревки валяются на полу. Тихо, Педро). Shannon ha escapado! [Шеннон сбежал! (исп.)]

Педро невозмутимо продолжает играть.

(Откидывает назад голову и кричит.) Шеннон!

Эхо в горах повторяет ее крик.

П е д р о (подходит ближе и указывает вниз, под веранду). Mire! Alli esta Shannon. [Смотрите! Вон он, Шеннон (исп.)]

Из-под веранды появляется Шеннон, в руках мачете и обрывок веревки.

М э к с и н. Шеннон! Что вы там делаете?
Ш е н н о н. Обрубил веревку и отпустил на волю одно из созданий Божьих.

Ханна, стоявшая неподвижно, с закрытыми глазами, позади кресла, тихонько катит его к комнате
дедушки и выходит из полосы лунного света.

М э к с и н (спокойно, проявляя терпение). Зачем вы это сделали, Шеннон?
Ш е н н о н. Чтобы хоть одно создание Божье могло целым, невредимым и свободным прибежать к себе домой... Маленький акт милосердия, Мэксин.
М э к с и н (улыбаясь, но чуть сурово). Подите сюда, Шеннон, я хочу поговорить с вами.
Ш е н н о н (подымаясь на веранду, пока Мэксин позвякивает кусочками льда в скорлупе кокоса). О чем нам говорить, вдова Фолк?
М э к с и н. Спустимся к морю и поплаваем в этом струящемся лунном свете... (Посмотрев на Педро, бросает ему.) Vamos. [Здесь: уходи, убирайся (исп.)]

Тот пожимает плечами и уходит. Звуки гармоники замирают вдали.

Ш е н н о н. Где вы набрались таких поэтических выражений?
М э к с и н. Я хочу, чтобы вы остались здесь, со мной.
Ш е н н о н (отбирая у нее ром-коко). Нужен собутыльник?
М э к с и н. Просто хочу, чтобы вы были здесь. Я теперь одна, нужен помощник... вести дело.

Ханна зажигает спичку, закуривает.

Ш е н н о н (смотрит на нее). Я хочу запомнить это лицо... Я его больше не увижу...
М э к с и н. Пойдемте на пляж.
Ш е н н о н. Под гору я еще могу спуститься, Мэксин, но наверх... уже не взберусь...
М э к с и н. Я сама поведу вас в гору. (Идут через заросли, к тропинке.) Еще каких-нибудь пять-десять лет я могу привлекать мужскую клиентуру... по крайней мере пожилых мужчин. А вы, Шеннон, сделаете наш отель более привлекательным для сопровождающих их дам. Вот зачем вы здесь нужны. Сами знаете, Шеннон.

Шеннон усмехается. Они идут вниз по тропинке. Мэксин ведет его, поддерживая под руку. Их голоса
мало-помалу замирают. Ханна входит в комнату дедушки и, оставив там свою сигарету, возвращается с шалью.
Останавливается между дверью и креслом деда.

Х а н н а (обращается к небу и самой себе). О Боже! Но теперь мы можем наконец остановиться? Совсем? Помоги нам! Здесь так тихо теперь... (Хочет укутать дедушку шалью.)

В этот момент голова его падает. Едва дыша, Ханна протягивает руку к его губам, чтобы ощутить, дышит ли он.
Но дедушка уже не дышит. В ужасе Ханна оглядывается, хочет позвать на помощь. Вокруг - никого.
Склонившись, она прижимается щекой к голове дедушки.

Занавес медленно опускается.


1961


Hosted by uCoz
Купить свидетельство ЕГЭ на http://diplomy74.com.